Эта прекрасная тайна - Луиз Пенни

По окончании повечерия, последнего богослужения дня, отец Филипп отвел Гамаша в сторону. К удивлению старшего инспектора, вместе с Филиппом был брат Антуан.

Видя настоятеля и Антуана друг подле друга, Гамаш никак не мог поверить, что они враги. Или по меньшей мере, что они стоят по разные стороны раскола.

– Чем могу быть полезен? – спросил Гамаш.

Его пригласили в угол Благодатной церкви. Теперь она опустела; впрочем, доминиканец остался сидеть на скамье. Он смотрел перед собой, словно в ступоре.

Суперинтенданта Франкёра поблизости не было видно.

Гамаш встал спиной к углу, чтобы держать церковь под пристальным наблюдением.

– Это насчет последних слов Матье, – пояснил настоятель.

– «Гомо», – сказал брат Антуан. – Верно?

– Как сообщил брат Симон, oui, – ответил Гамаш.

Монахи переглянулись, потом перевели взгляд на старшего инспектора.

– Кажется, мы знаем, что он имел в виду, – сказал настоятель. Он громко откашлялся и произнес: – Гомо.

– Oui, – сказал Гамаш и уставился на отца Филиппа, ожидая продолжения. – Судя по всему, именно это слово и произнес приор.

Настоятель повторил. Теперь он откашливался так громко, что Гамаш даже подумал, что у него нелады с горлом.

– Гомо, – повторил отец Филипп.

Гамаш почувствовал себя полным болваном. Он видел, что на них смотрит доминиканец брат Себастьян. Если звук из горла настоятеля казался громким Гамашу, то он, вероятно, становился чудовищным, когда благодаря акустике церкви достигал полной силы.

Настоятель внимательно смотрел на Гамаша своими пронзительными голубыми глазами, побуждая старшего инспектора понять что-то такое, что до него никак не доходило.

Брат Антуан тоже откашлялся. Гортанный, отчаянный звук.

– Гомо, – произнес он.

И старший инспектор наконец начал понимать: они хотят, чтобы он понял не слово, а звук. Но их мысль по-прежнему оставалась для Гамаша тайной.

– Désolé, mon père, но я правда не понимаю.

– Ecce homo.

Эти слова произнес не брат Антуан, а Благодатная церковь, словно заговорили сами камни.

Потом из-за колонн появился доминиканец.

– Вот что, по-видимому, имеют в виду настоятель и регент. Верно?

Два монаха уставились на брата Себастьяна, потом кивнули. Они смотрели на него если не совсем воинственно, то уж по меньшей мере недоброжелательно. Но поздно. Незваный гость из Ватикана уже заявился в монастырь. И казалось, успевал повсюду.

Гамаш взглянул на стоящих бок о бок гильбертинцев. Не явление ли доминиканца перекинуло мостик через пропасть, разделявшую прежде двух монахов? Общий враг? Приятный, незаметный монах в белой мантии, сидевший так тихо, но занимавший столько пространства?

– Мы думаем, что приор не откашливался, – сказал брат Симон, переводя взгляд с доминиканца на Гамаша. – А произнес два слова. «Ecce» и «homo».

Глаза Гамаша расширились. Ecce. Но с гортанным латинским произношением. Возможно.

Настоятель повторил это так, как мог бы сказать приор. Человек, выдавливающий из себя слово. Умирающий человек с гортанным словом, застрявшим у него в горле.

Ecce homo.

Гамаш знал эти слова, но не мог вспомнить их смысл.

– И что они означают?

– Эти слова Понтий Пилат обратил к толпе, – проговорил брат Себастьян. – Когда вывел избитого, окровавленного Иисуса, чтобы показать им.

– Показать им что? Я не понимаю, – повторил Гамаш.

– Ecce homo, – сказал настоятель. – Се человек.

Было почти девять часов, поздно по монастырским понятиям, и брат Себастьян оставил трех собеседников и направился к кельям. Брат Антуан подождал минуту и, когда доминиканец исчез из виду, тоже ушел, коротко кивнув настоятелю.

– Обстоятельства изменились, – заметил Гамаш.

Отец Филипп не стал возражать, настаивать на том, будто никаких проблем в монастыре нет. Он просто кивнул, проводив взглядом более молодого монаха, который направился к двери в дальнем конце церкви:

– Из него получится прекрасный регент. Может быть, даже лучше, чем Матье. Брат Антуан любит песнопения. Но Бога он любит сильнее.

Старший инспектор кивнул. Да. Вот в чем самая суть загадки. Не в ненависти, а в любви.