Курильская обойма - Сергей Кулаков

Сэй снова навестила Наташу.

Наташа дремала на ящиках, поджав ноги к груди. Было довольно холодно, в окошко задувало сырым ветром. Между полосками жалюзи потемнело, наступил вечер. Зажегся в углу тусклый фонарь. Наташа несколько раз принималась стучать по двери, но никакого результата это не принесло.

Чтобы не падать духом, она сделала серию физических упражнений, связав кое-как разрезанную на груди майку. Ту самую, с дурацкой надписью, которую подыскал для нее Роман. При воспоминаниях о Романе, об убитых ребятах ей становилось так нехорошо, что возникала отчаянная мысль шарахнуться виском об угол железного ящика и разом со всем покончить.

Но Наташа гнала эти мысли. Стыдно. Столько вынести, бегая по горам и прыгая по водопадам (были и там приятные до озноба моменты, но эти воспоминания она давила в зародыше, иначе хотелось орать в голос), болтаясь в чужих вонючих трюмах, – и сорваться, не выдержав, может быть, последнего испытания? Нет, так не годится. Она была слишком деятельной и упрямой натурой, чтобы сдаться без боя.

Час, а может, и больше она отжималась, приседала и подпрыгивала на железном полу камеры, болью в мышцах стараясь притупить отчаяние в душе. Частично ей этой удалось. По крайней мере, согрелась и почувствовала спасительную злость. Ничего, не может быть, чтобы ее бросили и забыли. За ней обязательно придут. Или она сама вырвется отсюда.

Однако время шло, ничего не происходило. О ней словно забыли. Хоть бы кусок хлеба принесли.

Она прикладывала ухо к двери, к стенам, пытаясь что-нибудь разобрать. Какие-то звуки улавливались, но они были так далеки и неясны, что не позволяли составить хотя бы приблизительное представление о том, что творится за стенами камеры.

В конце концов она опять легла на ящики и начала забываться тревожным сном. Во сне она все время зябла и подтягивала коленки, стараясь согреться. Тело затекло и одеревенело. Когда двери камеры наконец открылись, она не сразу смогла подняться.

Но, поднявшись, тут же отпрянула назад. Потому что в дверях стояла Сэй и смотрела на нее с тонкой людоедской улыбочкой.

Наташа вжалась спиной в угол между стеной и ящиками. Руки у нее были свободны, и она решила сражаться до последнего. Нет уж, второй раз оседлать себя она не даст, какая там каратистка ни будь. Она тоже кое-что умеет, по крайней мере, одной рукой вцепиться в волосы, а ногтями другой ударить по глазам сможет.

Сэй медлила, как и в прошлый раз. Она изучающе разглядывала пленницу, будто это разглядывание доставляло ей особое удовольствие. Задержалась взглядом на полуобнаженной груди, усмехнулась, облизнула губы. Глаза ее странно застыли, рот приоткрылся, точно у слабоумной.

«А может, попробовать поиграть с ней в ее же игры? – лихорадочно соображала Наташа. – Похоже, дамочка лесбиянка. Приласкать ее, дуру, может, погладить между ног… Противно, но бог с ним, потерплю… А потом, когда она пустит слюни и расслабится, сломать ей шею, на это сил у меня хватит, – и ходу отсюда…»

Соображения Наташи были прерваны вошедшим в камеру японцем. Он поставил на ящики миску с едой, пластиковую бутылку питьевой воды.

– А пи-пи мне куда делать? – спросила Наташа, разочарованная вмешательством третьего лица.

Никто не ответил ей на этот сложный вопрос.

– Послушайте, мне холодно! – Наташа указала на отверстие под потолком. – Видите? Я замерзну…

Сэй сказала несколько слов японцу. Тот молча стащил с себя куртку, бросил Наташе.

Наташа так же молча надела ее на себя. Пахло чужим, едким, но зато сразу стало тепло.

Сэй разглядывала Наташу все с тем же застывшим выражением на лице.

Японец вышел.

– Не оставляй меня одну, – хриплым голосом попросила Наташа, видя, что Сэй также уходит.

Сэй повернулась, высунула длинный кончик языка и быстро-быстро подергала им, как змеиным жалом.

Наташу передернуло. Сэй захохотала, дверь с грохотом закрылась.

– Чертова психопатка, – прошептала Наташа, дрожа от ужаса и омерзения.