Иван Грозный. Сожженная Москва - Александр Тамоников

С утра пораньше, помолившись и потрапезничав, дружина собралась у местной церквушки. Опять вышел весь народ, на этот раз провожать опричников.

Бордак, покуда шло построение и прощание, отвел в сторону старосту села:

– Я вчера, Семен Васильевич, прознал у сотника крымчаковского, что тут было три десятка ворога, с ними помощник мурзы Крымского ханства. Он якобы недалеко от села встречался с каким-то из наших знатных вельмож, что прибыл к селу на струге. Ты видал этот струг?

– Видал, – ответил Коростыль, – он не у села вставал, а выше по течению, откуда и пришел. Стоял недолго. Подходили к нему всадники, на татар похожие, а по сходням на берег выходил и вправду знатного, видать, рода мужик. Боярин, не меньше. Поговорил с приехавшими, поднялся опять на струг, тут же гребцы за дело взялись, пошли вдоль берега наверх по реке. А те, что подъезжали по суше, вскочили на коней и ушли дорогой.

– Вельможу того не рассмотрел?

– Не-е. Далеко было.

– А может, кто из отроков тем временем возле того места промышлял рыбалкой?

– Не было там наших.

– Плохо.

– А чего плохо-то?

– То, что предатель этот вельможа. Нам бы знать, о чем он с крымчаками гутарил. Но… теперь не узнаешь.

– Да и бог с ним. Коли предал родину свою, все одно рано или поздно попадется.

– Это так, но мне от этого не легче.

– Михайло Лексеич, дружина готова к переходу, – подъехал к ним Парфенов.

– Ну, давай, Семен Васильевич, живите тут спокойно, – пожал руку старосте Михайло.

– Вам счастливого пути и… не знаю, можно ли?

– Чего?

– Кланяйся от нас батюшке государю. Конечно, мы люди маленькие, чернь, но за него крепко стоим.

– Поклонюсь, будет возможность.

Михайло вскочил на коня и отдал команду:

– Дружина, по десяткам, в обратный путь, вперед!

Всадники вскочили на коней и понеслись вперед – это был головной дозор, позади встали еще трое, тыловое охранение. Дружина вышла из села в сопровождении кучи мальчишек и отроков, что с гаками и криками провожали ратников с версту.

На обратный путь ушла неделя. И уже в первые дни ноября вошли в Москву. На этот раз шли не по десяткам, всей ратью. На Москве никто не встречал опричников, люди отходили на край дороги, пропуская дружину, и продолжали заниматься своими делами. Ночной дождь перешел в мокрый снег. Дошли до опричного двора. Там государя не было, уехал в Александровскую слободу с ближними вельможами, поэтому доложились Малюте Скуратову, и Бордак с Парфеновым отправились к себе на подворья.

Несмотря на ненастье, Герасим первым заметил хозяина. Бросился открывать ворота.

– Ну здравствуй, Герасим, как вы тут без меня? – соскочил с коня Михайло.

– Худо. Нет, на подворье порядок, худо, что тебя не было. Алена дюже печалилась, хотя хозяйством занималась.

Из дома выбежала боярыня и повисла на шее Бордака:

– Вернулся, милый!

– Обещал же, Алена.

Они долго обнимались, а потом поднялись в горницу.

Марфа топила баню, Герасим собирал нехитрую закуску, вытащив ендову с вином.

– Хорошо дома, ох и хорошо! – сбросив сапоги, проговорил Бордак и вдруг заметил, что Алена смущается. – Что с тобой, Аленушка, не захворала ли?

– Нет, Михайло, ребеночек у нас будет.

Бордак вскочил, схватил жену и, подняв, начал кружить под непрерывный радостный смех Петруши, что также пришел в горницу.

– Ты не знаешь, Аленушка, как я счастлив! И когда рожать?

– Где-то к средине лета ближе, Михайло.

– А кто будет?

– Ну откуда мне знать? – улыбнулась Алена. – Ты кого хотел бы?

– Мужик у нас уже есть, хотел бы девочку-красавицу, чтобы на тебя похожей была.

– Помолимся, Михайло, Бог услышит нашу просьбу и смилостивится.

Они встали под образа.

За окном же ветер, налетевший с севера, кружил настоящую метель. Вот будет радость после нее для малышни, баб снежных лепить, крепости потешные возводить и играть в снежки. Им что? Они под заботой и защитой родителей!