Мы будем на этой войне. Не родная кровь - Сергей Лобанов

Грохнул взрыв.

Бронемашина вздрогнула и даже осела, будто живая. Пушка, словно печная труба, вытолкнула облачко дыма, а из командирского люка и люка наводчика рванулись вверх два столба дымного пламени и через мгновение сработал боезапас. Стальную махину разворотило изнутри взрывом, а башню отшвырнуло метров на десять от покорёженного корпуса.

Трошин отбросил бесполезную уже трубу гранатомёта. Привычно взял автомат и не торопясь, побежал вперёд, зорко контролируя местность. Остальные последовали за ним.

Все вместе присоединились к своей роте, что небольшими группами продвигалась вдоль улицы.

Сибирский Добровольческий полк зачищал улицы, дворы, здания. Сопротивление им оказывали упорное, но оппозиционеры метр за метром, теряя людей убитыми и ранеными, шли вперёд.

В какой-то момент атака почти выдохлась, люди остановились, неспособные сделать ни шагу. Командиры уже не кричали и не требовали. Они понимали, солдатам нужен отдых, их эмоциональное напряжение настолько велико, что сил нет ни на что.

Фёдор опустился прямо на успевший нагреться под солнцем асфальт, откинувшись спиной на стену здания, положив автомат на вытянутые ноги. Чуть успокоившись, закурил.

Послышались грубые окрики. Из-за угла солдаты пинками и прикладами выгнали пятерых пленных федеров. Те суетливо и испуганно торопились, держа руки поднятыми.

Сидевшие повсюду бойцы равнодушно смотрели, как пленных согнали к стене, перед ними, на расстоянии не более четырёх шагов, выстроились пять человек с автоматами, без лишних слов клацнули предохранителями и дали по короткой очереди. Тела расстрелянных мягкими безвольными кулями повалились на асфальт, агонизируя. Добивать их не стали, разошлись не спеша, расселись, кто где.

Трошин отвернулся, продолжая меланхолично затягиваться сигаретным дымом.

Минут через двадцать прибежал сам командир полка, в сопровождении нескольких штабных офицеров. Все в бронежилетах, касках, вооружены автоматами, а какой-то майор – пулемётом Калашникова.

Фёдор видел комполка всего один раз и то во время короткого затишья. А тут вдруг сам, собственной персоной во время боя пожаловал. Видать, и впрямь серьёзное дело затевается. Одним этим контрударом не обойдётся. Да и правильно. Сколько можно обороняться, пора уже и по зубам федерам дать.

Запыхавшийся полковник сходу заговорил и – о, чудо! – не кричал, не приказывал, не требовал, не угрожал. Очень эмоционально получилось у него, почти по-отечески.

– Ребятушки! – воскликнул он, – Ну, давайте, давайте! Немного уже осталось, дожмём этих сволочей. А после каждому по стакану хорошей водки! Даю слово! Давайте, родные, давайте!

Солдаты зашевелились, вставая. Тут же послышались команды своих офицеров. Все начали разбегаться, готовясь к очередной атаке. А полковник со штабными побежал дальше – поднимать других. Бой закипел с прежней яростью. Метр за метром шли вперёд. Оставшиеся за спиной здания зачищали идущие следом подразделения, там выстрелы и взрывы гранат не утихали ни на минуту.

Поредевшие роты дошли до старого аэропорта, переставшего принимать самолёты ещё тридцать лет назад. На его месте вознёсся большой и современный жилой массив, именуемый Взлётка. Сейчас он, как и весь город, лежал в разрухе…

Зайти в административное здание бывшего аэропорта удалось сходу, но в помещениях загрохотала яростная перестрелка, испуганное эхо суматошно заметалось по закоулкам.

В большом зале, заваленном всяким хламом, сошлись врукопашную.

Люди в звериной ярости топтались по раненым и убитым, запинались, падали, пытались встать, но на них валились другие – окровавленные, стонущие, хрипящие, орущие…

В какой-то момент бойня прекратилась. Уцелевшие отхлынули в разные части здания, оставив на нейтральной территории десятки тел убитых и раненых, чьи стоны и болезненные крики вплетались в грохот боя, доносившегося с улицы.

Трошин ничего этого уже не видел и не слышал. Его зарезали в самом начале рукопашной. Убили одним ударом штык-ножа под сердце. Лёжа на спине, он затухающим взглядом ещё недолго видел яростную сутолоку чужих ног и драку над собой. Кто-то наступил на него несколько раз, и даже разок прошёлся по лицу, ещё один запнулся и упал.

Фёдор всё чувствовал, но сделать ничего не мог. В глазах быстро потускнело и всё окунулось в черноту. А потом он осознал, что видит пред собою то самое поле, которое преодолевал по снегу, возвращаясь от укрывшейся в лесочке церкви. Но теперь это была не снежная пустошь, а вспаханная, раскисшая и оттого почти непроходимая грязевая топь.

На поле, один за другим, в паре шагов друг от друга, длинной, теряющейся вдали вереницей, стояли все, кого он убил. Очень много солдат федералов, лиц которых Трошин не помнил. Олег, застреленный спящим. Бывший «бугор» со своими «ближними», застреленные в борьбе за власть в бандитской группировке. Другие убитые им за короткое время, что он успел побыть в бандитах…

У каждого надо просить прощения. И лишь получив его, делать следующий шаг.

Отдельно ото всех стояла Наталья Малиновская, как и другие – в чистых белых одеждах, не касаясь ногами вспаханной земли.

У Фёдора не было эмоций, присущих живым. Он ничему не удивлялся, и Наталье – тоже, хотя её не должно здесь быть, он не убивал эту женщину, а любил всю жизнь неразделённой любовью. И всё же она стояла на этом поле.

Трошин знал, что виноват перед ней и знал, что предстоит сделать.

Он понимал, каждый шаг достанется большим трудом и не только из-за грязи почему-то не липнущей к тем, у кого надо просить прощения. Главная трудность именно в них. Любой мог не простить. И тогда возможности для следующего шага нет. Но идти нужно, ведь там, в леске, стоит церковь, где Фёдор впервые по-настоящему задумался о Боге.

* * *

Никитин Иван неохотно открыл глаза. Исчезнувший сон был очень ярким, даже цветным. Иногда такое случалось. Обычно из своих снов он ничего не запоминал или в лучшем случае по пробуждению вспоминал какие-то бессвязные обрывки сновидений. А тут всё как наяву!

Иван с досадой – лучше бы этот сон длился вечно! – осмотрел помещение, где укрывался с парнями и мужиками из своей роты. Кроме часового все спали, пристроившись абы как на дощатом полу комнаты. Два мужика храпели безбожно, раскинувшись вольготно, будто на перинах, соревнуясь, кто громче и басистее всхрапнёт. Никому их храп не мешал. Никакие неудобства уже не могли удержать людей от сна: бои за больничный комплекс вымотали всех.

Эта ночь стала одной из немногих, когда накал драки стих. Обычно воевали сутками. Однако всему есть предел. Нежданно свалившаяся тишина оглушила, но редкие автоматные и пулемётные очереди нет-нет да разрывали покой. От этого Иван и проснулся. Стреляли б как всегда – спалось бы крепко. Проверено уже не раз.

Ему снилась дочка. Его Вика. Викуля. Пятилетняя непоседа и хохотушка, очень позитивный человечек. В этом сне Ивана с дочерью разделял небольшой, в несколько шагов шириной, чистый ручей. Он был на одном берегу, она – на противоположном.