Супердвое: убойный фактор - Михаил Ишков

Конспекты меня не заинтересовали, а вот на общую тетрадь, не без претензии обозначенную «SUMMA CONCORDIA», я, сознательный либерал и пассивный патриот, клюнул.

Кто бы не клюнул, прочитав следующий отрывок?!

«…о каком согласии можно вести речь в нашем неспокойном свихнувшемся мире?! Не странно ли в который раз увлекаться пустым изобретательством эйдосов (идей) в тот момент, когда неглупые, обладающие властью люди уверяют, все идет своим путем и только этот путь может считаться наилучшим. При этом их руки то и дело тянутся к пистолету. Когда конфликты настолько обострены, когда всякое здравое чувство брезгливости приравнивается к тупости, когда все подвергается насмешкам и топится в иронии, рассуждать о согласии, о возможности добиться цели, сохранив свое и не отвергнув чужое, – это все равно, что, утопая, радоваться, что все-таки не повесили.

Это что-то из сказки об островах блаженных… туманном Авалоне, рае на земле…

Все так! Со всем согласен!

И все же, испытав тоску, утверждаю, что не все потребности в наличии святого исчерпаны. Например, живет тоска по идеалу, по крайней мере, чему-то такому, что можно было бы счесть за идеал.

Вспомните, как это бывает…»

Среди обрывков этой доморощенной философии я обнаружил имя одного из первых адептов этой мудреной и неясной дури.

Его звали Нильсом Бором!

Как подверстать лауреата Нобелевской премии, физика по призванию, к образу ушедшего на вечный покой Трущева? Это была трудная умственная работа.

Тропка наметилась, когда разум подсказал: «действуй по аналогии». Оперативное задание такого рода я однажды получил от Николая Михайловича. Смысл состоял в том, чтобы самостоятельно разобраться в таинственных обрывочных записях, в которых рассказывалось, с каким трудом молодому Закруткину удалось внедриться к врагу. Теперь меня, как и Джеймса Бонда, ожидало новое смертельно опасное задание – выяснить, так ли уж необходим людям и товарищам идеал? И с какого бока сюда подверстан Нильс Бор? А также каким образом эти два без конца грызущихся между собой активиста превратились в суперов, отличавшихся убойным фактором?

* * *

Поводырь объявился внезапно. Позвонил по телефону, представился.

– Барон Петер-Еско Максимилиан фон Шеель. Если угодно, Петр Алексеевич Шеель. Можно просто Петр. Имею до вас, уважаемый, деловое предложение.

Мне бы обидеться на «уважаемого», но я клюнул на «до вас». Теперь бароны только так и выражаются. Ладно, будь что будет! Бракосочетание с историей состоялось, и блудная жена вновь напомнила о себе. Возможно, мне повезет, и я снова загляну в глаза сфинкса или поздороваюсь за руку с вежливой, вооруженной косой старухой.

При личной встрече ничего ернического, тем более подозрительного, в Петре Алексеевиче не обнаружилось.

Воланд как Воланд!

Правда, мелковат, рост чуть выше среднего, усики лохматые, недавно отпущенные, лицо неприметное, но симпатично-простодушное, арийское. Скорее доцент, а не профессор. Если моя догадка верна, значит, я имею дело с бубновым валетом. Такой персонаж вряд ли способен наградить покоем, скорее, пустыми хлопотами.

Место, где мы расположились, вполне годилось для душевных разговоров. Это была привокзальная забегаловка в моем родном Снове. Называлась она забористо – «Флокс». В просторном малолюдном зале были расставлены сколоченные из толстенных деревянных плах столы – по моему разумению, для того, чтобы посетители не могли их опрокинуть. Возле них длинные скамьи, настолько тяжелые, чтобы их нельзя было пустить в ход, если кому-то захочется выяснить отношения. Потолок сводчатый, пол плиточный, заплеванный. Барон Петер-Еско фон Шеель на входе и во время ожидания у стойки глазом не моргнул, видно, счел для себя допустимым посещать такого рода заведения. В этой снисходительности было что-то свое, родное, что-то от правды, а не о истины. Видно, этот фон провел в таких заведениях немало приятных часов.

Первым делом, устроившись за дальним столом, мы помянули Трущева – пусть земля ему будет пухом.

Петр поставил стакан и неожиданно признался:

– Я маму смутно помню. Когда бабушке вручили похоронку, мне было года четыре. Бабушка словом не обмолвилась, только плакала и жаловалась – как же мы с тобой, родимый, без аттестата жить-то будем? Маялась бабуся недолго, и на Первомай сорок третьего отдала Богу душу.

Меня отправили в детский дом, откуда ближе к осени меня забрал Николай Михайлович.

Детский дом – это тихий ужас. Я, не поверите, молился – мамочка, забери меня отсюда. Может, потому и запомнил ее лик. Ты вообрази, что я испытал, когда в августе прибежали ребята и гвалтом: «Петька, Петька! За тобой дядька военный приехал!» Я, помнится, завопил что есть мочи: «Папочка!», бросился к дядьке и замер на пороге. Дядька был куда ниже папочки и возрастом староват.

В поезде Николай Михайлович объяснил, что он, скорее, дедушка, а не папа. Я даже обиделся.

Я так ждал отца!

Я помнил его смутно. Сколько мне было, когда он впервые приехал к нам в Саратов? Года три или три с половиной… Он тоже был военный, громадный, куда выше незваного дедушки. Он легко подкидывал меня к потолку. Поверишь, я даже не испугался…

Барон помолчал, несколько раз машинально вытер подбородок.

– В Москве дед сдал меня на руки матери Глафире Васильевне, жене Татьяне, Светке. Для меня началась другая жизнь. Первое слово я выговорил спустя неделю, как оказался в Москве. Светка в награду повела меня на Красную площадь и показала дом, в котором живет товарищ Сталин.

Шеель публично почесал затылок.

– Удивительная у нашей семьи биография – все родные и ни одного родственника, разве что Светлана приходилась дочерью Татьяне Петровне. Даже фрау Магди, уж на что арийка, и та теперь родная. Чудеса!

За родственников, чтобы все были живы-здоровы, мы чокнулись. Барон вновь активно заработал вилкой. Я глядел на него и никак не мог решить, зачем эта исповедальность? Теперь за кордоном, в среде сбежавших на Запад россиян, предпочитают такого рода вступления? А может, это очередной виток истории? Вот она, родная, – подсела к нам за столик, пригорюнилась, слушает внимательно.

Я сдался – только ради нее, ради истории. Ради медсестры Сорокиной, ради всех, кому не повезло на той войне и которым это невезение не помешало исполнить долг.

Закусив, барон продолжил:

– В Москве я впервые встретился с дядей Толей. Представляешь, сразу узнал его и в крик – папа, папочка! Он поправил меня: «Прости, Петька, я не твой папа. Если хочешь, считай меня своим дядей». – «С какого фига?» – поинтересовался я. «С какого чего?» – не понял Закруткин. «Почему ты не мой папа, я же запомнил тебя. Ты приезжал к нам в Саратов». – «Так уж получилось. Твой папа сейчас далеко». – «Он воюет с фашистами?»

Дядя Толя кивнул.

«Он герой?»