Тени прошлого. Восставшие - Александр Тамоников

Файдар прервал разговор, обратившись к Павлову:

– Налей еще, Боря!

– Может, не стоит?

– Налей! Прошу.

– Отец?! – воскликнул Гафар укоризненно.

– Не лезь, сын!

Павар налил сто граммов.

Файдар залпом выпил.

– Не могу, братья, плохо мне. Ой как плохо. Так плохо даже в плену не было.

– Это понятно, – вздохнул Дугани.

Павар передал ему початую бутылку:

– Спрячь!

– Угу!

Фади положил емкость под сиденье, там надежнее.

В окно постучали.

Гафар открыл дверку.

Рядом с машиной стоял полицейский.

– Вы кто? – спросил он.

– Кто мы? – переспросил Гафар, – я брат девушки, что должна была стать женой на этой свадьбе, сзади мой и ее отец, с нами наши друзья, а мать и сестра и родственники в рефрижераторе. Ты еще что-то хочешь узнать, полицейский?

– Сожалею, – смягчился молодой страж порядка, – меня послали найти владельцев машин и объявить, что приезжие должны покинуть селение.

– Должны? Место, где убили наших близких?

– Извините, я не так выразился, приезжие могут уехать, но если желаете оставаться, то… лучше не стоит. Из Кабула передали, что прилетит группа американских офицеров с представителем администрации президента, смотреть место обстрела, а с ними обязательно и спецназ американский. А тот разгонит всех, не глядя, погиб кто-то у кого или ранен. У них задача: обеспечить безопасность комиссии. Вам лучше уехать, если вы не местные. А вы, как понял, не жители Урдуна.

– Все сказал? – выкрикнул Файдар.

Гафар объяснил:

– Это отец, не обижайтесь.

– Не обижаюсь. Соболезную. Я все сказал, но лучше уехать.

– Ясно.

– А пикап и микроавтобус чей, не знаете?

– Все наше.

– Забирайте. Вертолеты должны прибыть через час.

Полицейский отошел.

Файдар сощурил глаза:

– Комиссия?

Он ткнул в плечо сына:

– Гафар! Здесь много стреляли, что с оружием?

– Его собрали.

– Все не могли собрать. Надо найти или автомат, или карабин, а лучше пулемет. Был тут ПК с лентой у парня какого-то.

– Ты что задумал, капитан? – спросил Павар.

– А ты не понял? Я хочу завалить парочку лощеных американцев с их местными подстилками.

– Уже завалил. До того, как они выйдут из «вертушек», здесь все прочешет спецназ и, увидев даже пугач в руке, расстреляет к чертовой матери. Ты этого хочешь?

– Тогда езжайте, я остаюсь.

– Так, говорил, не надо пить. Гафар!

– Да, дядя Павар!

– Двигай к пикапу и гони его в Кундар, мы следом.

– А автобус?

– Потом заберете, если найдете на месте. Да и кому он теперь нужен из ваших родных?

– Понял.

– Давай, Гафар!

– А чего ты раскомандовался моим сыном, Павлов? – спросил захмелевший Файдар.

– Давай, капитан, о субординации поговорим позже, у тебя дома. И не дергайся, не выпущу из машины.

Файдар повернулся.

Павар кивнул Гафару:

– Давай, быстро!

– Угу. Пошел!

«Ниссан» и «Тойота» выехали из Урдуна.

В селении Кундар их уже ждали. Вернее, ждала жена Гафара. В Кундаре уже знали о трагедии.

Гела стояла у ворот бледная как смерть, сбросив платок, распустив пышные черные волосы. Она нарушала обычаи, но ей сейчас было не до них.

Увидев мужа, бросилась к нему. Повисла, прижавшись, и… соскользнула, упав без чувств на землю.

Гафар поднял жену на руки, внес в дом.

Файдар и подошедшие соседи молча смотрели на эту сцену.

Павар сказал:

– Мы поедем, Видад. У вас начинается траур, мы будем лишними. Но знай, в дукане Кабула, в наших домах тебя всегда примут как самого дорогого гостя. Посчитаешь возможным или если что-то будет нужно, приезжай.

– Спасибо вам, друзья. Вы уж извините, такое вот вышло празднество.

– О чем ты? Прими соболезнования, но держись, все же ты не обычный афганец, ты офицер.

– Спасибо, мужики. Езжайте. Я приеду, как смогу. Обязательно приеду. Кроме сына и его семьи у меня в этой стране больше никого не осталось.

– Будем рады.

Бывшие сослуживцы обнялись, и «Тойота» ушла в сторону Кабула.

Над северным перевалом проследовали два вертолета, над ними истребители и ударные «вертушки» американских ВВС.

– Эх, ввалить бы по вам из «Стрелы», суки.

Подошел арычник.

– Прими соболезнования, брат.

– Спасибо, Мустафа.

– Как сам-то сумел выжить?

– Случайно, отошел позвонить. Лучше бы не делал этого и был бы сейчас с семьей.

– Разорванной в клочья.

– Пусть так, но вместе.

– От тебя пахнет спиртным.

– И что? Соберется шариатский суд и приговорит меня к смерти? Но, Мустафа, мертвых к смерти не приговаривают. А я мертв, душа моя погибла под американскими бомбами.

– Не говори так, брат. Мы все с тобой, все селение. И не надо говорить глупостей. Какой шариатский суд?

Файдар осмотрелся. Вокруг мужчины кишлака. Все смотрят сочувственно, и видно, что искренне соболезнуют ему.

– Простите, братья, я хочу побыть один.

– Твое право, – сказал Мустафа, – но после этого, ты знаешь, где найти меня.

– Знаю.

– И еще один вопрос, если позволишь.

– Ты насчет похорон?

– Да!

– То, что осталось от… Иман и Гульры, увезли в Кабул. Когда отдадут, не знаю. Отдадут – похороним. Я скажу.

– Хоп. Держись, брат, ты мужчина, ты должен держаться.

Кивнув собравшимся, Файдар зашел в дом. Там уединился в большой комнате, попросив не беспокоить его. Видад молился.

На следующий день, в пятницу, 22-го числа, состоялась праздничная молитва. Были на ней и Видад с Гафаром, но по окончании сразу же ушли, когда другие сельчане продолжали обсуждать дела, и в первую очередь трагедию в Урдуне, открыто и гневно высказывая свое презрение к подлым убийцам.

В понедельник, 25 августа, когда Файдар собрался к арычнику Мустафе, его сотовый телефон сработал сигналом вызова.