Падение «Вавилона» - Андрей Молчанов

Начались армейские заграничные будни. Далекие, впрочем, от какого— либо однообразия.

С вечера заполнив канистры на дивизионной колонке, я сразу же после завтрака подъезжал к базарчику, где «эмигранты» впаривали своим военнослужащим соотечественникам разную хренотень, закупаемую ими в оптовых магазинах Западного Берлина, которыми, в свою очередь, заправляли также российские аферисты.

«Эмигранты» ждали меня, а вернее, ворованный дешевый бензин, с нетерпением выстраиваясь за ним в очередь.

Тут же, на базарчике, предлагались выставленные на продажу подержанные «жигули», гнилые «мерседесы» и иная потрепанная техника, отслужившая цивилизованным жителям Европы и ныне предназначенная для экспорта и реэкспорта в строго восточном направлении.

Обменяв лагерные рублики на марки, я стал обладателем внушительной суммы и в перспективе подумывал о приобретении приличного автомобиля, однако на сей счет Михал Иваныч категорически рекомендовал мне не торопиться, поскольку, по его словам, дивизиону предстояла возможная передислокация.

— Деньги не трать! — предупредил он меня. — Никаких тряпок, никаких видео-шмидео, вообще — ничего! Отоваришься по моей конкретной команде.

Видимо, полковник Покусаев знал, о чем говорил. Сам он по крайней мере никаким барахлом себя не обременял, оставляя закупку товаров на некий одному ему ведомый «день икс», и я послушно следовал примеру своего командира — человека, безусловно, практического склада ума, искушенного как в коммерции, так и вообще в жизни.

Покуда я выполнял ежедневную норму продажи казенного горючего, полковник вел в своем кабинете прием посетителей, большинство из которых составляли все те же «эмигранты». Им предоставлялась дешевая водка и сигареты с военторговского склада, служебные квартиры для временного проживания и удостоверения служащих группы Западных войск, заменявшие многим отсутствующие в наличии паспорта. О каких-либо визах не приходилось и говорить: большая половина ошивавшихся около дивизиона торговцев проникла на немецкую территорию пешим нелегальным порядком, преодолев польскую, а иной раз и российскую, и украинскую границы.

При посредничестве этой бойкой публики полковник организовывал распродажи списанных военных грузовиков и запасных частей к ним, что приносило ему, подозреваю, солидные дивиденды.

Приторговывал также господин Покусаев и водительскими удостоверениями, имея хорошие связи с военной экзаменационной комиссией, ведавшей их выдачей.

То есть морально разложенный утратой коммунистических идеалов, полковник стремительно катился вверх по наклонной плоскости коррупции и злоупотреблений, отстегивая, как признавался мне, изрядную долю в заоблачные командные инстанции, откуда получал положительные резолюции на свои злодеяния, оформленные зачастую в форме благообразных приказов по дивизиону.

Например:

"В целях освобождения территории парковочной стоянки от дефектного автотранспорта в количестве десяти автомобилей марки «МАЗ», чей капитальный ремонт, соответствующий пройденному километражу, считаю экономически нецелесообразным, что подтверждается экспертным заключением, приказываю:

Реализовать данные автотранспортные средства как металлолом с выплатой покупателю — немецкой фирме «Несоня» — по две тысячи марок за каждую убранную с территории автомашину.

Контракт по предоставлению фирмой подъемного крана и трейлера для погрузки и транспортирования дефектной техники прилагается.

Расчет с фирмой «Несоня» произвести в виде наличного платежа."

Печать несуществующей в материальной природе фирмы полковник носил в кармане своего кителя, где, вероятно, умещались фантомы подъемных кранов и трейлеров, а реальные же новенькие «МАЗы», приобретенные за наличные деньги служащими соседнего гарнизона, отбывали частным порядком в страну своего изготовления.

Полковник подставлял свой карман под прорехи в кармане государственном с проворностью собирателя дождя в пустыне Гоби.

Всякого рода проверок и инспекций Михал Иваныч не опасался, полагая, что если что-то не сходится в бухгалтерии, то человек с человеком сойдется всегда; к тому же контрольные органы тоже получали полагающиеся им куски, слепо составляя надлежащие благолепные акты, и всерьез спрашивали с полковника лишь за дезертиров, сбегающих к немцам с прошениями о политическом убежище.

Дезертиров немцы выдавали, мотивируя беспочвенность притязаний на статус беженца начавшимся разгулом демократии в бывшем СССР, хотя приютов для бродяг власти пооткрывали в количестве изрядном.

Наличие столь обильного числа приютов, где толклась публика едва ли не со всего света, Михал Иваныч объяснял просто:

— Немцы тоже люди, тоже воруют. Одному из тысячи статус дадут, а бабок на общее мерориятие спишут немерено, чего удивляться?

Но волновали полковника не столько беглецы срочной службы, сколько их собратья из офицерского состава. Не видя никакой перспективы на службе в отечестве, многие сверхсрочники и молоденькие лейтенанты сбрасывали форму и, даже не собираясь обращаться к официальным властям, попросту растворялись на вольных западноевропейских просторах, вполне удовлетворенные своим новым положением капиталистических бомжей.

Выявление лиц, склонных к данному типу побега, считалось среди особистов и командования одной из наиважнейших задач.

С получением оперативной информации на квартиру потенциального дезертира незамедлительно отправлялся дежурный офицер со взводом автоматчиков, и далее в крытом вагоне неблагонадежное лицо препровождалось под конвоем до приграничного города Брест. И — ку-ку, Германия!

— На что они рассчитывают? — искренне озадачивался Покусаев. — Денег нет, делать ничего не умеют… Предатели хреновы. Даже Родину продать и то толком не знают как… Сапоги, одно слово!

В магазинчике, открытом неподалеку от дивизиона евреями— эмигрантами из Тбилиси, куда я зашел обозреть ассортимент товара, мне встретилась одна из офицерских жен, взволнованно беседующая с продавцом — пожилым вислобрюхим типом с небритой рожей и хитрющими зенками.

— Наум, помогай! — говорила офицерская жена. — Спрячь меня, иначе — хана!

— Неужели так припекло? — сочувственно вопрошал торговец.

— Ты не представляешь! Дома сидят в засаде, меня ждут; муж в наручниках… Говорят, сегодня же нас отправят!