Аномалия - Сергей Самаров

– Мы и сейчас не можем вразумительно ответить на вопросы, как и зачем живем, что хорошего делаем, а что плохого, – в тон священнику сказал тогда профессор Кошарски. – Вам, верующим, хорошо, вы молитесь, и этим хотя бы внутренне, хотя бы для себя, очищаетесь.

– Имеется в протестантизме и такое течение, – согласился пастор Коль. – Есть у нас священники и даже богословы, готовые всякого, постоянно посещающего службы, не забывающего молиться и читать Святое Писание дома, относить чуть ли не к святым. Боюсь, что мои коллеги сильно заблуждаются. Господь судить нас будет не по молитвам, а по делам. Молитвы лишними тоже никогда не бывают, но если они расходятся с делами, сколько ни молись, это будет лицемерием перед лицом Всевышнего. А он видит все, он даже мысли наши слышит. Грех в мыслях – грех точно такой же, как грех в поступках, потому что мысль материальна. Я только спрошу свою собаку, дать ли ей вкусненький кусочек, у нее слюна выступает. Слюна только от одной мысли. А когда мы в мыслях грешим, это тоже действует в каких-то других, невидимых нам уровнях. И Господь видит это. Он будет спрашивать нас за каждое наше праздное или лживое слово, за каждый поступок, за каждую мысль. Добрые дела на одну чашу весов лягут, недобрые на другую. И что в итоге перевесит? Не зря Иисус говорил, что немногие войдут в Царствие Господне. Чем питал ты душу свою, чем питал ты души других людей, что ты говорил о них, все то же самое получишь и о себе услышишь. И потому за всем, что делаешь, за всем, что думаешь, следить необходимо тщательно. Разные мысли всегда будут в голову забираться. Лукавый не дремлет и не желает допустить праведности человека. И потому только на Господа надо уповать и у Него искать защиты от лукавого. А Господь защитит только тех, кто Дух Его поддерживает. Не будет Господь вступаться за того, кто зло творит.

Эта беседа с пастором Колем вспомнилась вовремя, и вспомнилась так явственно, словно состоялась пару часов назад. И потому сейчас, после трагической гибели отца Рокуэлла, показалась его завещанием. И такое завещание словно бы предостерегало от взаимодействия со старшим агентом ЦРУ Джоном Джонсом и его людьми. Которые к работе относятся «без предрассудков», как, видимо, и сам Джонс. Но как выйти из сферы влияния Джонса, профессор Кошарски не представлял. Более того, несколько фраз, оброненных старшим агентом ЦРУ, явственно давали понять профессору, что ЦРУ знает о нем много, и знает в том числе о его авантюре с приписыванием сложившейся в России климатической обстановки собственным разработкам по проекту «Жара». Фил Кошарски только один из всех полностью знал практическую стоимость своего проекта. Ну, частично знала это и профессор Троицки. Но она была, как говорится, в одной упряжке с Кошарски. Реализация проекта создает, может быть, одну сотую процента того, что творится сейчас в России. Однако похоже было, что и старший агент Джонс знал это же и несколько раз намекал на свои знания. Доказать что-то с цифрами в руках он не мог, это Кошарски осознавал. Но поднять скандал и бросить на профессора тень в случае особой несговорчивости Кошарски – это было вполне реальным развитием событий. А такая тень может оказаться в состоянии повлиять на дальнейшее финансирование проектов направления, которым профессор руководил. И потому со старшим агентом следовало быть осторожным, не вступать в открытую конфронтацию, но и не дать втянуть себя в какую-нибудь авантюру. Хотя, кажется, он уже втянул. Иначе как можно назвать эту поездку в Польшу в компании с коммандос…

* * *

И снова утомительный полет, но хотя бы как-то определившись с отношением к делу, в которое втравил его старший агент ЦРУ Джонс, профессор Кошарски успокоился, и теперь уже ему не стоило большого труда уснуть. Просыпался он несколько раз, поглядывал в иллюминатор, пока еще было светло, и снова видел под крыльями или облака, или бесконечную водную гладь, по которой гуляли гигантские волны. Однако глаза опять закрывались, а когда они открылись в очередной раз, под крыльями мелькали какие-то огни. Это был большой город. Но вокруг самолета стояла темень тьмущая, густая, и даже странным казалось, как самолет может лететь через такую тьму. Кошарски посмотрел на часы. Уже девять часов, как они вылетели из Америки. Он не знал, из какого аэропорта, но это было и неважно. Ориентироваться в скорости военно-транспортного самолета Кошарски не умел, но он знал, что в Европу гражданский самолет летит часов восемь – десять. Военно-транспортный может лететь и быстрее, и медленнее, в зависимости от предназначения этого самолета. В любом случае стоит ждать скорого приземления.

В военно-транспортном самолете нет стюардессы, которая просит пассажиров пристегнуть страховочные ремни перед посадкой, и вообще никто не предупреждает о том, что самолет намеревается приземлиться. Профессор посмотрел на Джона Джонса – тот спал, слегка отвалив нижнюю челюсть. Отчего-то захотелось плюнуть ему в раскрытый рот, но Фил Кошарски умел себя контролировать. Желание нагадить соседу по салону произошло, видимо, по причине болезни. Долгий утомительный полет без пищи и больной желудок – понятия несовместимые. И Кошарски почувствовал, как в желудке что-то слегка тянет. Это была еще не боль, но первый признак подступающей боли, и по этому признаку можно было определить, что ее необходимо купировать в зачатке. Кошарски достал свой саквояж, нашел бутылочку с мутной белой жидкостью, вытащил пробку и сделал большой глоток. Лекарство было безвкусным, не противным и не приятным, только сильно обволакивающим полость рта, но глотать его сразу было нельзя. Его следовало сосать, и постепенно оно уходило в пищевод, а оттуда в желудок и обволакивало язву пленкой, не давая усилиться начавшемуся было обострению. Такие бутылочки у профессора были всегда с собой – и в рабочем кабинете, и в служебной машине, и дома, и теперь вот в этой поездке. Без этого он уже обходиться не мог.

– Желудок прихватило? – словно он и не спал совсем, спросил Джонс.

– Мне нельзя длительное время голодать, – оправдываясь, сказал Кошарски.

– Я не подумал об этом, – старший агент взял вину на себя. – Сам я могу по трое суток без еды и без воды… Извините, профессор. Я просто не подумал. Но без врачей мы обойдемся?

– Обойдемся, – пообещал профессор.

– В крайнем случае придется прибегнуть к услугам военного врача на базе НАТО.

– База будет рядом с нами? – поинтересовался Кошарски.

– Мы будем на ней жить. Кстати, по времени мы сейчас пойдем на посадку. Как раз на аэродром военной базы. Будьте готовы. Посадку вы вытерпите? Я могу пригласить врача к самолету.

– Я не в таком состоянии, чтобы уже сейчас обращаться к врачу. Лекарство у меня с собой. Можете не беспокоиться…