Штурмовая группа. Взять Берлин! - Владимир Першанин

Ходили слухи, что в лагерях проверяют всех на причастность к расстрелам и насилию над людьми. В освобожденных советских городах вешают на площадях предателей и эсэсовцев. Придется несладко, если докопаются до его прегрешений.

Фельдфебель не считал себя жестоким человеком. Из памяти вроде бы ушли два — три расстрела, в которых он принимал участие. Однажды ликвидировали группу евреев. Стреляли украинские полицаи. Фельдфебель из-за нехватки эсэсовцев лишь следил со своим отделением, чтобы все было организовано, как положено.

Полицаев-украинцев нельзя было оставлять без присмотра. Им разрешалось забирать одежду обреченных людей. Многие евреи носили добротные вещи, имели неплохие часы, портсигары, авторучки. Однако требовалось сдавать найденное золото, валюту, изделия из меха.

Полицаи хитрили. Неподалеку ждали жены и старшие дети, приехавшие на повозках, в которые грузили заработанное добро. Полицаи умудрялись запихивать чернобурки, шапки и муфты из котика в рукава пальто или за пазуху. Прятали в потайные карманы кольца, сережки, выдранные у мертвецов золотые коронки.

Толстые жены, багровея от прилива крови, громко ссорились из-за добра, порой разрывая шубу или пиджак надвое. Солдаты смеялись, наблюдая за ними, а мужья грозили плетками, опасаясь, что шум привлечет внимание начальства. Молодые солдаты порой подзуживали этих женщин, готовых вцепиться друг другу в волосы из-за тряпья или старой закопченной посуды.

— Делите поровну!

— Кому не хватило, можете стаскивать с мертвых белье.

— А что, белье у некоторых шерстяное, — заводились жены полицаев. — Пойду гляну. Может, попадется хорошая вещь.

— Тебе одной, что ли, нужно? Я тоже схожу.

Однако солдаты из оцепления преграждали им путь:

— Туда нельзя.

— Назад!

И щелкали затворами винтовок. Разочарованные, женщины возвращались к своим повозкам, резали мерзлое сало, жадно жевали его с хлебом.

— Как у них аппетит не пропадает, — плевались солдаты. — Вокруг мертвечиной воняет, а они жрут, как свиньи.

Однажды фельдфебель поймал молодого полицая. Нащупал во внутреннем кармане три золотых кольца и несколько желтых коронок. В тот период некоторые воинские части отправляли на передовую. Фельдфебель после очередного ранения не слишком рвался в окопы.

Надо было показать себя. У полицая забрали винтовку, патронташ, заставили снять полушубок и шапку.

— Отнесите одежду жене, — сказал фельдфебель. — На память…

Солдаты из его взвода оценили юмор командира и дружно засмеялись. Полицая толкнули в ров, заполненный зыбкой массой мертвых тел. Полицай заплакал. На штанах расплывалось мокрое пятно. От напряжения самопроизвольно ослабли мышцы, опустошая мочевой пузырь.

Фельдфебель брезгливо оглядел его. Обреченные на смерть женщины и старики вели себя более достойно, чем этот борец с большевиками, с нелепо болтающимся на поясе штык-ножом.

— Пощадите, господин офицер!

Фельдфебель хотел отменить расстрел, но не успел. Исполнительный молодой солдат вскинул автомат и дал короткую очередь. Прибежала жена, ей сунули полушубок, шапку. Она послушно отнесла их в сторону, затем бросилась к телу и заплакала.

— Воровать нельзя, — строго сказал один из солдат. — За это расстреливают. Забирай быстрее тело.

И позже, отступая, жгли одну из деревень. Жителям было приказано уходить на запад, но две семьи спрятались в овраге. У лейтенанта спросили, что с ними делать. Он подозвал фельдфебеля:

— Прикончите их возле дороги. И напишите табличку: «Мы ждали большевиков».

Фельдфебель выполнил приказ и лично расстрелял двух мужчин и женщину. Остальных перебили его подчиненные.

Допрос закончился. Долговязый офицер-разведчик глянул на фельдфебеля:

— Хитрил, сукин сын! Шлепнуть бы тебя…

Немец молчал. Ему приказали встать и под конвоем повели куда-то в штаб. Мимо двигалась колонна солдат, катились пушки. Фельдфебель, еще сильнее хромая (боялся выстрела в спину), шагал в тыл. Его раздражал смех русских солдат.

«Глянул бы я, как вы будете метаться под огнем на этой улице! Там вас ждут не дождутся».

Короткая и одновременно долгая ночь подходила к концу. Наступал новый апрельский день сорок пятого года.