Капитан Валар. Призовая охота - Сергей Самаров

Когда все закончилось и я остался в камере один, меня перевели в другую. Логики я не понял, но она, логика, всегда кончается там, где пытаются заработать «вертухаи». А когда это у них срывается, они приходят в недоумение. Хотя голову полностью тоже не теряют и о своей безопасности думают.

Так, уже в новой камере, рассчитанной на двоих, но не занятой соседом, перед тем как закрыть дверь, «вертухай» с гнилой пастью предупредил меня:

– Тебе, капитан, нужно обвинение в двойном убийстве?

– Оставьте его себе.

– Тогда забудь, что там произошло, и помни, что тебя сразу в эту камеру доставили. Завтра на допросе не заикнись. Иначе одиночка для тебя кончится и попадешь в общую камеру, где сидят одни «чурки». Против тридцати рыл ты уже ничего сделать не сможешь. С бритвой или без бритвы. А они уже просили, чтобы тебя в общую камеру поместили. Уловил, капитан?

– Уловил. А как за трупы отчитываться будете?

– Это не твое дело. Мало ли что «чурки» друг с другом не поделили... Ты свое помни: ты в камере спал. А в девять ноль-ноль тебе на допрос. Проснись и умыться не забудь. Умывальник у тебя персональный, и параша тоже. Соблюдай гигиену.

– Вы тоже, – прозрачно намекнул я на то, что зубы чистить все же иногда полезно.

– Ты о чем?

– Не забывайте, что я из камеры не выходил...

Это, в общем-то, было в моих интересах, и возражать против такого проявления глобального гуманизма я не мог. Оказывается, гуманисты даже в СИЗО работают. Скоро здесь, наверное, возьмут в штат и правозащитников. Конечно, как я понимаю, все правозащитники будут защищать только кавказцев. Так уж у нас повелось и такие установки идут сверху. Но мы сами из себя левозащитников сделаем. Левозащитник – это, как я понимаю, не тот, который налево ходит, а тот, кто левой стороной груди, сердцем то есть, ситуацию ощущает... С этими мыслями я уснул, сразу успокоившись после недавнего происшествия в первой камере, где я, оказывается, и не был. Опасения, что я не услышу, как кто-то ко мне входит, у меня не возникло. Замок был слишком «музыкальным», смазкой для него в СИЗО, как я думаю, пользоваться не научились. Можно было спать спокойно...

* * *

Проснулся я, естественно, задолго до назначенного часа, успел умыться и посидеть в раздумье, слушая, как шумят где-то заключенные, как звякают ключи в загребущих лапах «вертухаев», как грохают по металлическому настилу башмаки, лишенные шнурков. Где-то, кажется, повели заключенных на прогулку. Именно так я понял ситуацию со множественным одновременным совмещением голосов. Потом голоса стали более возбужденными, кто-то что-то даже выкрикивал. И уже отчетливо стали различимы гортанные голоса и нерусская речь. Я понял, что заключенным стало известно, что в какой-то камере произошла резня. Никто в природе не знает, как работает «тюремное радио», но оно всегда работает быстро и четко, и вести по местам заключения распространяются очень быстро. Скорее всего, сами «вертухаи» их и разносят. Но я принципиально не хотел вникать в эти тонкости, потому что никоим образом не намеревался посвятить свою жизнь разглядыванию «неба в клеткочку». Примета нехорошая. А я, как всякий человек, часто встречавшийся со смертью, более того, как человек, который встречается с ней чаще других благодаря своей фамилии, в приметы верю.

Мне прогулку не обещали. Я где-то слышал, что на прогулки начинают выводить только после того, как в судебном порядке оформят арест. Но точно я этого не знал. Однако никто мне про прогулку словом не обмолвился, значит, выпускать меня за пределы камеры намеревались только для проведения допроса. И я пока развлекался прослушиванием всего того, что творилось за увесистой дверью моей камеры. Как ни странно, создавалось впечатление, что я нахожусь не в Москве, а где-то в СИЗО одной из кавказских республик. Слишком уж часто слышалась непонятная мне речь. И впечатление складывалось такое, что «вертухаи» здесь отъявленные полиглоты и знают, кроме родной речи, «фени» и естественных для них матюков, все языки народов бывшего СССР.

Утренняя кормежка приехала на скрипящей тележке. Не успев еще оголодать после домашней еды я, как человек, в пище неприхотливый, мог бы от этой баланды и отказаться, но я не стал. Баланду под присмотром конвоира выдавали не кавказцы, а таджики. Они вообще по природе своей любят пристраиваться поварами, это еще по армии известно. Пристроились и здесь. От кавказцев, опасаясь подвоха, я бы, может, баланду и не принял. Но едва я успел справиться с тарелкой то ли каши, то ли супа, как дверной замок подал голос. За мной пришли. Судя по всему, пора было на допрос...