Горят как розы былые раны - Вячеслав Денисов

Непонятно, чего бы так волноваться немецкому бонзе, неосмотрительно вознамерившемуся похвалиться перед дремучими саратовчанами своим культурным наследием. Украли-то всего ничего. Если коротко – красный фон, на нем – синий круг. Все размером тридцать сантиметров на сорок. То есть рублей на тридцать, если еще включить туда стоимость кисточки. Называлось это произведение искусства, как и следовало предполагать, «Синий круг». Такой художественный изыск мог сотворить или русский ребенок, или взрослый еврей. Но немец переполошился так, словно нарисовал этот круг Рембрандт. Бюргер одурел от обиды до того, что выставил Саратову счет в тридцать миллионов евро. Умные люди обычно сначала бюджетом Саратова интересуются. А уже потом, нате, в смысле дайте тридцать миллионов.

Понятно, что сначала ответило руководство города немецкому культурному наследнику: мол, мы не покупатели, а провинциальные российские власти, а краеведческий музей, куда вы полотна привезли, – не Сотбис. Так что никаких вопросов. С директором краеведческого музея разговаривайте. Может, он воров и видел, фамилии знает. Тут бюргер окончательно спятил. Пишет через юристов: как же так, господа, разве не ваше областное управление культуры давало мне гарантии сохранности картин? Ну и копии министру культуры Российской Федерации.

Тут прокуратура что-то занервничала. Возбудил их этот круг до аффекта. Так ответственно за дело взялись, что уже за себя не отвечали. Стали искать злоумышленника, укоротившего список картин Гросса, и выяснилось, что любителем синего на красном оказался житель города Саратова, некий Заманский. Человек с редким именем и еще куда более оригинальным сочетанием этого имени с отчеством: Владимир Владимирович. Тут его и приняли. Почти по программе максимум. Дали четырнадцать лет, поскольку картину растяпа вернуть не смог. Потерял, говорит. Малевича потерял. Бывает. Что примечательно – в Саратове часто теряют картины. Идет человек, идет, несет картину под мышкой, а домой приходит – нету. Эпидемия просто. Каждый год по две-три картины. И что еще более примечательно – не было еще случая, чтобы кто-то в Саратове Малевича потерял, а кто-то, следуя незыблемому закону Ломоносова, нашел.

– Густав! Если бы тебя кредиторы коллекторам слили, что бы ты предпринял?

– Я не делаю долги, – пробасил тот, уже просматривая списки дебиторских задолженностей «Инвестстроя».

– Хорошо. Если бы кредиторы взяли за горло меня, что бы я делал?

– Я бы тебе не советовал делать долги.

– Дурак ты, Густав. И папа твой дурак. И дядя твой дурак. И дети твои дураками вырастут.

– Неправда. Мой дядя не дурак.

Голландец занес имя Заманского в поисковик, чтобы проверить по картотеке преступников, причастных к хищениям культурных ценностей.

Ждал около минуты, глядя на экран, где крутились буквы и цифры, прося его набраться терпения. Песочные часы. Хлоп! Экран расцвел.

Информации нет.

– Так не бывает.

Он повторил поиск, внеся год рождения похитителя, место регистрации в Саратове и все остальное, что обнаружил сначала в статье, а потом в приговоре суда.

Песочные часы. Чистый бланк посреди экрана, на баннере – «Информации нет».

– Голландец! У Черкасовой долгов на двадцать миллионов рублей. Это разве долги для строительной компании? Это не долги, а честное, прозрачное ведение бизнеса!

«Где же ты потерялся, Заманский?»

– Какой у нее учредительный капитал?

– Сто миллионов! – дико хохотнул Густав.

– И она банкротится?

– И она банкротится!

– А имуществом почему не отвечает? – крикнул Голландец, разыскивая Заманского по картотеке Главного управления исполнения наказаний.

– А оно есть, имущество?

– Правильный ответ! – похвалил Голландец, найдя имя саратовского растяпы в списках одной из колоний строгого режима. – А где это?.. – пробормотал он уже вполголоса.

Вскоре нашелся ответ и на этот вопрос. Колония находилась в Саратовской области, в городе Энгельсе.

«Давай, давай, – торопил он себя, – немного осталось…»

Разгребая ворох ненужной информации, он наконец-то отыскал последний документ, в котором упоминался Заманский. Это был список погибших при пожаре в сентябре две тысячи второго года. Восемь человек, среди них – он. Тело на руки родственникам не выдавалось. В этом же году жена его сошлась с капитаном. Тогда еще, наверное, не капитаном. Лейтенантом – максимум.

Отключив компьютер, Голландец махнул рукой Густаву:

– Позвони дяде! Он объяснит тебе, что долги бывают производственные, а бывают личные.

– Ты куда? – встревожился Густав. Такие вопросы задавать в Комитете было не принято. Но Голландец отнес несдержанность коллеги на счет волнения Густава. Нехорошо, когда руководителем операции назначают тебя, а яйцо находит другой.

– Искать личные долги Черкасовой, разумеется! – И, закинув рюкзак на спину, Голландец вышел из квартиры.

* * *

Обход дома закончился к девяти утра. К этому времени машины судмедэкспертизы увезли тела, прокуратура убыла, на милиционеров навалилась усталость.

– Мне нужен прямо сейчас результат экспертизы.

– Ты в своем уме? – возмутился криминалист управления, уставившись возмущенным взглядом в переносицу капитана. – Я двадцать шестой час на ногах, какая, к черту, экспертиза? Тем более – прямо сейчас?!

Капитан сел не в «Мерседес», а в «Газель» криминалистической лаборатории.

– Чем ты планируешь заняться в ближайшее время? – спросил он у криминалиста.

– Сейчас я собираюсь купить пива, надраться, а после завалиться спать и до завтрашнего дня не шевелиться!

– Если мы поедем сейчас в лабораторию и ты сравнишь два образца крови, я куплю тебе ящик чешского пива и килограмм копченого кижуча, – вполголоса, чтобы не слышали одуревшие за ночь остальные сотрудники, пообещал капитан.

– Я не пью чешское, – не очень убедительно возразил криминалист.

– Надо же. А какое ты пьешь?

– Немецкое.

– Значит, это будет ящик немецкого пива.

Водитель в форме старшины обернулся назад.

– Ну, куда вас всех везти? По домам, что ли?

– Меня до управы добрось, – угрюмо выдавил криминалист.

Капитан сидел в экспертно-криминалистической лаборатории возле открытого окна, курил и стряхивал пепел не в почерневшую от старости пивную баночку, превращенную в пепельницу еще в годы властвования в МВД Рушайло, а прямо через подоконник. Время от времени он прикладывался к чашке с чаем сомнительного происхождения и терпеливо ждал. Час назад он отдал эксперту два предмета. Носовой платок с крошечным пятном, этим платком капитан стирал красную краску с дверцы ниши Голландца. И кусок марли, который он приложил к окровавленному лицу обнаруженного в лифте трупа. Последнему кто-то мастерски свернул шею. Несчастный полковник из ГУВД, увидев, кого привез лифт, чуть не лег рядом с ним.