Отпущение грехов - Михаил Серегин

* * *

Они безостановочно ехали, а точнее плыли, еще около двух часов, старательно огибая островки и держась скрывающих огромную бронемашину по самую крышу высоких камышовых зарослей. Теоретически их могли заметить хоть те же рыбаки, но сколько священник ни пялился в инфракрасные приборы, ярких зеленых пятен – выделяющих тепло людей и двигателей лодок – не заметил. Только вода, камыш да бесчисленные маленькие пляжики таких же бесчисленных островов.

Но оба понимали, что бесконечно так длиться не могло хотя бы потому, что еще полчаса, и впереди засверкает огнями Ефимовка, что, само собой, означает полную их демаскировку.

– Хватит, Исмаилушка. Вот хорошее место, – сказал священник. – Все как ты просил.

– Слева? – поджав губы, поинтересовался мулла.

– Точно.

– Годится! – кивнул мулла, заложил резкий поворот и вошел в узкую, заросшую нависающими ивовыми ветвями протоку.

Перемалывая подводные корни гусеницами, они проплыли еще около двух десятков метров и, мягко ткнувшись во что-то, остановились.

Они выбрались наверх и, отодвинув лезущие в лицо тальниковые ветви, уселись на броне. Машина стояла в воде как влитая, возможно, потому, что опиралась гусеницами на илистое дно, а может быть, она просто не чувствовала веса их перемещающихся по броне тел. Впереди в свете фар виднелся большой сгнивший ствол, а справа, слева, сверху – повсюду нависали над водой тонкие, гибкие ветви. Было удивительно тихо. На востоке занималась нежно-розовая заря.

– Хорошо! – вздохнул священник и опечалился. С гораздо большим удовольствием он встретил бы это, да и следующее, и следующее за ним утро в объятиях своей Олюшки. А торчит здесь, километров за полтораста поди.

– А будет еще лучше! – оптимистично заявил Исмаил. – Вот курочку поджарим! А там внутри еще и сухпай имеется. Блин, что бы ты без меня делал?

– Удивляюсь я тебе, – покачал головой священник. – В бегах, а счастлив.

– А я все приму, что Аллах ни пошлет, – промолвил Исмаил и вдруг схватился за голову: – Ой-вай! Намаз! – И кинулся вниз за своим молельным ковриком.

Отец Василий вдруг осознал, что все его существо тоже охватило острое желание встать на колени и возблагодарить господа за еще один подаренный день.

Он отполз на другой конец бронемашины, так, чтобы не мешать Исмаилу, и, раздвинув густые хлесткие ветки руками, встал-таки на колени. Ему было что сказать господу.

* * *

Исмаил разделал курицу прямо на броне. Быстро отхватил ножом голову, дождался, когда птица перестанет хлопать крыльями, заливать броню кровью и засыпать воду вокруг машины мелкими белыми перьями, и принялся обламывать с упершегося в машину огромного ствола сухие ветки.

– Надо было еще парочку прихватить, – покачал он головой. – Я посмотрел, там сухпая всего-то на два раза перекусить.

Это было понятно. Подразделение отправляли на эту операцию с расчетом на быстрый исход дела – поймали, позавтракали и быстренько назад, в часть.

Отец Василий достал из бардачка новенькую плащ-палатку, расстелил ее на броне, вытащил галеты, соль, прихваченную кем-то из экипажа головку чеснока и задумался.

– А ведь ты чего-то ждешь, – хмыкнул он.

– То есть? – не понял разводящий костер прямо на броне мулла.

– Ты не просто так в бегах, – покачал головой отец Василий. – Ты выжидаешь… удобный момент подбираешь, чтобы вынырнуть.

– Ну и что? – пожал плечами Исмаил. – А разве ты не так же поступаешь?

– А тебя ведь люди в Усть-Кудеяре ждут, – покачал головой священник. – Волнуются… Понимаешь? Паства не должна быть заложником политических расчетов пастыря.

– Знаешь что, батюшка, – как-то странно посмотрел на него Исмаил. – Тебе легко говорить. Ты православный и всегда будешь для Кремля своим. А я? Да если бы я каждый свой шаг не просчитывал, кем бы я был? Это тебе можно жить как бог на душу положит – все равно русским останешься. А я вон каждое сообщение из Чечни да Таджикистана между строк читаю, и хреновая расшифровочка для нас получается, я тебе скажу!

– Россия всем своим детям – мать, – сразу понял, куда он клонит, отец Василий.

– Всем, да не всем, – горько усмехнулся мулла и подкинул в разгорающийся костер еще одну веточку. – Ты просто никогда нерусским в России не был. А я был и останусь нерусским, и дети мои будут нерусскими, и внуки. Но знаешь что, устаешь быть вечно младшим, вечно словно не в своей постели спишь и не за своим столом ешь. До чертиков устаешь.

Исмаил замолчал, и священник понял, что и ему лучше эту тему дальше не разматывать. Потому что не решить им вдвоем то, что назревало столетиями. И поэтому он просто наломал еще веток и почистил чеснок.

* * *

К полудню над ними пролетел военный вертолет. Он шел довольно высоко и явно не принимал никакого участия в поисках или, может быть, раньше принимал, а теперь возвращался на базу… А впрочем, какая разница, куда он летел, главное, что их никто не заметил.

Подкрепившись, Исмаил спустился к рации и почти сразу нашел волну военных, но ничего интересного в эфире не обнаружил. Мат, сообщения о перемещениях, снова мат, долгие разборки начальства по поводу не подвезенного солдатам обеда и снова мат. А отец Василий сидел на броне и тщательно вслушивался в окружающий их мир.

Вокруг яростно кипела жизнь. Жизнерадостно и озабоченно свистела птичья мелюзга, гортанно кричали вернувшиеся из Африки дикие гуси, изредка трещали подминаемые приземистыми и тяжелыми кабанами камыши. Огромная река давала пищу и приют всем, кто способен жить и воспроизводиться.

Они с Исмаилом пытались определить, далеко ли отсюда до берега, но так и не смогли. В той стороне, откуда они сюда заплыли, тянулись бесчисленные протоки, а на противоположной на сотни метров шли сплошные заросли. Вероятно, летом, а может, и через пару недель, когда вода спадет, а земля обнажится, окажется, что это остров, но пока место, где они остановились, более всего напоминало мангровые заросли из телефильма про далекие края – вода и корни, корни да вода. Вот только вода была холодной, а корни осклизлыми и густо забитыми принесенным ежегодными паводками гнилым камышом.

Отец Василий пребывал в странном умственном состоянии. Он искренне верил, что все это – очередное испытание, господь ниспослал его, дабы укрепить и подготовить дух раба своего к дальнейшей многотрудной работе. Он также надеялся, что, случись на то воля божья, даже из этого испытания проистечет какая-нибудь конкретная, вполне осязаемая польза. Так уже бывало, и не раз.

Но при этом священник чувствовал какое-то непривычное отчуждение от этого мира, словно тело жило, питалось, мерзло само по себе, а дух осознавал себя отдельно от всего этого. У него никак не получалось внутренне «вернуться» в этот холодный, недружелюбный мир. Может быть, потому, что рядом не было Мишаньки и Оленьки, а может, потому, что жизнь в камышах и зарослях тальника никак не ассоциировалась у него с собственно жизнью. В конце концов, он ведь не гусь и не кабан.