Джаханнам, или До встречи в Аду - Юлия Латынина

Директор принял его на следующее утро. Выяснилось, что он действительно не может заплатить институту деньгами, но мог бы заплатить машинами. Милетичу предложили две тысячи «Жигулей» на заводской стоянке.

– Но почему вы не можете сами продать машины и заплатить нам? – спросил Милетич.

– Или ты берешь машины, или ждешь сколько получится.

– Я беру машины, – сказал Данила Милетич.

Ему слишком хотелось приступить к опытам.

* * *

Маленькие ножки Даши оставляли отпечатки в белом снегу, покрывающем автостоянку и крыши «жигулей». Машины стояли, покрытые брезентом и снегом, и были как брошенная армия, отступающая через Березину.

Их были сотни и сотни.

Все они были без шин.

Милетич кормил Дашу в заводской гостинице гороховым супом, когда к нему подсел другой командировочный. Ему было сильно за тридцать, он слегка расплылся и уже начал лысеть, и круглые глаза по обе стороны румяного лица глядели на мир весело и добродушно. Он был в черном костюме и ослепительно белых кроссовках. У правой кроссовки уже отвалилась подметка.

– Слышь, парень, – сказал командировочный, – у тебя случайно машин на продажу нет?

– А ты откуда?

– С Кесарева.

Милетич задумался.

– А ты знаешь Кесаревский шинный?

– У меня там дядя – начальник цеха.

– Может быть, и есть, – сказал Милетич.

Командировочный засмеялся и хлопнул его по плечу.

– Ты посмотри, – сказал он, указывая на свою кроссовку, – сегодня утром на рынке купил. А уже оторвалась. Она для покойника. Представляешь, подошва из картона. Для покойника.

Веселого командировочного звали Артем Суриков.

* * *

На следующее утро Данила с дочкой и с Артемом Суриковым приземлились в Кесареве. Прямо с самолета они отправились на Кесаревский шинный.

Кабинет директора Кесаревского шинного был украшен портретом Ленина и попугаем в клетке. Было девять часов утра, и директор был безнадежно пьян.

– Шины, – сказал директор? – в обмен на автомобили?

– Р-разумно, – заорал попугай в клетке.

– Разумно, – сказал директор. – Если достанете заводу сырье для шин, будут вам шины.

Когда Данила вышел из заводоуправления, было три часа дня. Пространство до первых цехов было завалено полутораметровыми сугробами, и в этих сугробах были протоптаны маленькие тропинки. Данила сначала решил, что по тропинкам ходят на смену, но потом он заметил двоих рабочих. Они деловито, как муравьи, тащили из цеха здоровенный моток медной проволоки. Больше всего Данилу поразил цвет снега: он был белый. Снег на химзаводе не должен быть белый.

Январское солнце разбивалось о покрывавшую завод целину на тысячу искр, и Данила очень хорошо понял, что на нефтеперабатывающем заводе его пошлют за нефтью; на нефтяном месторождении – за обсадными трубами. На трубопрокатном заводе его пошлют за сталью, а на металлургическом комбинате…. что ж, может быть, кто-нибудь из металлургов согласится взять в оплату часть «Жигулей». Данила Милетич всегда хорошо умел экстраполировать события.

Но все же в тот момент он и не подозревал, сколько денег он заработает через год. И не знал, что больше никогда не вернется в свою лабораторию.

Впоследствии он спрашивал себя, отчего все так получилось. Да просто оттого, что ему, как химику, не понравился цвет снега на заводе.

* * *

На следующее утро, придя на работу, Артем Суриков долго рассматривал в «Кесаревском вестнике» фотографию своего директора: в белой рубашке и шелковом галстуке, со счастливой американской улыбкой на фоне никелированного кружева нефтеперегонных установок. Потом вызвал к себе пресс-секретаря.

– Зачем тут столько Карневича? – спросил Суриков, – зачем вы его пиарите? Этот американец, кто он был четыре месяца назад? Никто. Я его на помойке нашел. Вы его так пиарите, что через год он попросит вдвое больше. Чтобы этого больше не было.