Бешеная стая - Михаил Нестеров

Я снова вернулся в комнату, в которой витал дух убийцы. Включив видеомагнитофон и мысленно поставив себя на место генеральского сына, я поменял эпиграф-обращение к видеодневнику: «Выключи телевизор сейчас, потом будет поздно». Для кого конкретно вел дневник Родион Приказчиков (если исключить очевидное – для самого себя) – для отца, что ли? Слушай, папа, как я насиловал, грабил и убивал. Дневник для общего пользования? Но тот, кто посвящает что-то свое всем, не посвящает никому конкретно. Может, генеральский сын боялся остаться безызвестным? Его деяния останутся в тайне от всех, а он столько всего наворотил!.. Большинство людей жаждет известности при жизни. Вопрос: «Хотите славы после смерти?» Ответ «хочу» звучит глупо, «не хочу» – еще глупее. «Хочу славы сейчас!» – это откровенный ответ, правда, на чуть перефразированный вопрос. Генеральский сын разрывался между глупостью и откровением. Его немного не хватило, чтобы еще при жизни отхватить себе кусочек славы. Он ступил на смертельно опасный путь и не мог не отдать себе отчета в том, что путь этот короток. Жизнь Родиона Приказчикова оборвется либо в перестрелке, либо во время разборок внутри банды. Жизнь за решеткой для людей, привыкших дергать смерть за усы, – это не жизнь.

После пяти минут просмотра я выключил видеомагнитофон – Родион раздражал меня, отвлекал от мыслей, витавших над местом погребения Ольги Губайдуллиной. По сути дела, я отлынивал от работы, но знал цену ожиданию, и оно захватило меня целиком.

Потом я понял одну существенную вещь: меня раздражала моя же последовательность. Я вознамерился просмотреть дневник Родиона кассету за кассетой, пытаясь представить, что будет на последней. Только зачем тянуть? Ведь это не увлекательное чтиво, а работа. Любой другой сыщик сразу просмотрел бы конец, наплевав на последовательность.

Я в очередной раз подумал о дозированной информации. Я смотрел дневник, выходил из комнаты, иногда сталкивался с генералом случайно, задавал ему вопросы, иногда он по своей инициативе что-то пояснял. И такая тактика была лучше, чем длинный утомительный допрос. Сейчас я постучал к нему, отчего-то надеясь застать его в добром расположении духа, но он встретил меня с настроением уставшего раздавать подарки Деда Мороза:

– Чего ты хочешь?

– Хочу все кассеты, – я невольно подыграл ему. – Вам самому не надоело вытягивать их из мешка по одной?

Он пожал плечами: «Дело твое». А я расшифровал это как «давно пора». Он пошарил в сейфе и вручил мне остальные видеотома. Вернувшись к себе, я вставил в деку… предпоследнюю кассету, чтобы уже совсем не лишать себя интриги.

«…Шатен стал первым отступником. С головой у него было не все в порядке, и он решил уйти из организации. Шатен думал, что для него это будет так же легко, как уволиться с завода: написать заявление, получить бегунок, бабки. Он и заикнулся о деньгах, хотел получить свою долю из общака. Вот тут надо сказать, что общак у нас накопился порядочный, но жили мы так, как раньше, не привлекая внимания. Розовый дал Шатену сорок восемь часов, чтобы одумался, – но это было лишь предложение, на самом деле судьба Шатена была решена открытым голосованием: «Собаке собачья смерть». Да и сам Шатен понял, что совершил роковую ошибку. Я бы на его месте подался в бега… Он беспрекословно подчинился Синему – тот приехал за ним на своей машине, привез его в цех. Все, что случилось в цеху, было записано на видеорегистратор. Запись подверглась видеомонтажу, лица скрыты под маской; применялся способ пикселирования и анимирование движения маски в зависимости от движения объектов. Я сократил этот фильм до пятнадцати минут: три части по пять минут в каждой… Шатен поклялся в верности организации своим родным братом. Его брат сгорел в огне. Я не видел этого. Я слышал это. Мы облили его соляркой и втолкнули в гараж. Он упал на колени. Но не успел подняться: Розовый щелкнул зажигалкой и поджег его; дверь закрылась. Одежда на нем загорелась медленно, неохотно. Он орал до тех пор, пока огонь не сожрал его горло. Он бился о стены, колотил в них ногами и руками, потеряв ориентацию в пространстве. Шум стих за пару мгновений до взрыва: это рванули канистры с бензином. Металлический гараж расперло, как консервную банку на огне, и во все стороны полетели горящие ошметки. Красиво. В том плане, что все это я видел наяву, а не по ящику, без всяких там спецэффектов. Не хотел бы я оказаться на месте старшего Шатена, который распаренными кусками разлетелся по округе. Интересно, подумал я тогда: когда нас останется двое – я и Розовый (другие варианты: Розовый и Синий, я и Коричневый, и так далее – отпадали), что тогда – как в вестерне, кто быстрее выхватит револьвер и спустит курок? Да, так было бы справедливо. Однако Розовый, был уверен я, уже сплюнул свой яд, а мне оставалось проглотить его. Честно было бы остаться вдвоем – он и я: разбежались? – разбежались. Но кто первым подставит спину, тот и проиграет. Об этом, наверное, думал каждый из нас, но мысли держал при себе, чтобы избежать участи Шатена. Я-то об этом подумал, почему бы не раскинуть мозгами остальным? – они были не глупее меня. Нас накрепко повязал риск, кураж, адреналин, единство – штука редкая и ценная в наше время, – и мы боялись потерять весь этот дефицит. И еще одна вещь: мы мало что понимали в церемониях, которые сами и придумали и в которых принимали участие, нас не пугал страх перед страшным возмездием со стороны братства, – нас пугали насмешки окружающих над явно бессмысленными и глупыми ритуалами. Мы были готовы разорвать любого, заметив ухмылку на его гребаном лице, и продолжали укреплять свою веру и преданность братству и своими делами искоренять насмешки со стороны. Розовый, казалось мне, просчитал все, решив связать членов братства не только кровью, но и особой верой. И мы торопились жить, неоправданно торопя время, мы видели себя в вороненых джипах, мы видели кровь и реальную смерть. Многие заплатили бы за один только налет бешеные бабки, а мы сами брали бабло. И мы уходили от преследования, как уходит вода в сток, не оставляя никаких улик – только трупы. Мы не сеяли ужас среди населения, как террористы, взрывающие мирных людей, как маньяки в своих парках, – мы выходили на охоту и возвращались с добычей. Чтобы объяснить это и чтобы понять нас, нужно побывать в нашей шкуре. Что я и делал на протяжении двух лет. Собственно, дневник, который я начал вести, – он для меня лично и с грифом «после прочтения сжечь»… Возвращаясь к Шатену, который, давая клятву, жертвовал своим братом, скажу про себя: я в жертву отдавал свою мать…»

Я просмотрел врезку с видеорегистратора один раз, другой – что было непременным условием и диктовалось буквально последним кадром; внизу не было разве что титров: НАЧНИ СНАЧАЛА. Врезка в дневник заканчивалась буквально уходом со сцены всех действующих лиц (одного из них выносили в мешках); Родион Приказчиков выходит предпоследним и поворачивает голову в сторону видеорегистратора…

Я вижу следующее: они не хотят слушать Шатена – зачем? Любые его слова, любые его доводы для них ничего не значат. Они собрались здесь не на судебный процесс, а для того, чтобы привести приговор в исполнение.

Помещение, где находятся «Бешеные псы», походит на кузницу. Только я никогда не видел такого громадного газового горна, в котором легко можно было разогреть морской якорь. А может, эта печь для обжига керамических поделок, или в ней плавят и нагревают металл? Стены в этом помещении из силикатного кирпича, выкрашенные белой, дающей блики краской. На стеллажах инструменты, но какие именно – разобрать невозможно. Посередине потолка лампы дневного освещения. Пол бетонный. Поверху стен гофрированные трубы вытяжки.