Временно недоступен. Книга 1. Перемена мест - Андрей Кивинов

— Я. Тут интернет появился. Спросить кое-что хочу. Напомни, какие бумаги при аресте оформлять. Подзабыл я немного уголовный процесс.

Золотов говорил буднично и деловито — так, как будто регулярно названивал Овалычу с подобными вопросами.

— Ты в чьей это форме? — Макс еще больше приблизился к монитору, хотя ближе было некуда. — Следственный комитет, что ли? Послушай, Слав, у вас там сексуальные игры?

— В некотором роде, — уклонился от прямого ответа Вячеслав Андреевич, опасаясь реакции компаньона. — Короче, быстрее толкуй, пока связь не обрушилась.

— Каком таком роде? Что там у тебя стряслось? Кого ты арестовывать собрался? Совсем спятил? Незаконное лишение свободы — до двух лет, между прочим. А за мошенничество еще пяток. И главное — ты что, собираешься дело в суд направлять? Блин, да какое дело?!

Овалов волновался совершенно искренне. Золотов, кроме того, что приятель, еще и человек чрезвычайно полезный. С кем в Москве дела проворачивать, если его, дурака, закроют? Их тандем — явление в своем роде уникальное, потому что выходят как артисты на сцену. Должны чувствовать друг друга, с полуслова понимать. Где Макс замену найдет?

Вячеславу Андреевичу пришлось в двух словах обрисовать ситуацию. Он сказал почти все. Умолчал про число пи. Овалов слушал внимательно, не перебивая, но к концу монолога взорвался:

— Слава! У тебя один выход! Один! Все бросать и валить оттуда к чертовой матери, пока не прочухали, кто ты такой! Сегодня же валить! Срочно, Слава! Прямо сейчас на вокзал и в Москву! Я тут тебя спрячу где-нибудь. На крайняк у меня дома в детской поспишь, на Данькиной кровати. Ты понял?

— Понял, — неуверенно протянул майор Фейк.

Хоть и не совсем понимал, почему Макс истерит. Вроде бы никакого такого апокалипсиса, чтобы взрослому мужику в подростковой кровати спать, скрючив ноги.

— Нет, Слава! Ты не понял! Ты должен был уже вскочить и бежать, а ты сидишь и мямлишь? Как ты мог в такое вляпаться? Взрослый, умный мужик! С виду.

— Да сам не знаю…

О чем он вообще думает? Он там резвится с арестами и не понимает, что ставит под угрозу общее дело. Его же в два счета расколют и скрутят. И никто не будет спрашивать, как бумаги оформить, — в пять минут нарисуют и печать шлепнут.

— Ты хоть что-то рубишь в следствии? Посмотрите на него, арестовывать он собрался!

Было, конечно, неприятно вместо помощи выслушивать нотации. Золотов мог бы напомнить, что компаньон и сам не семи пядей. И у него встречаются конкретные косяки. Достаточно историю со Слепнем вспомнить. Из-за него, на минуточку, Слава вынужден жить за тысячи километров по чужим документам и в чужой форме ходить. Но время для взаимных унижений было неподходящим, интернет дышал на ладан. Картинка на экране подвисала, изображение друга становилось размытым.

— У нас практика была в универе. Кое-что помню. Куратор бухал все время, я за него обвиниловки писал.

— Сколько ты там работал?! Прям профессионал крутой! Да с тех пор сколько поменялось! Новые формы, новые поправки. Предлагаешь за пять минут все это объяснить? Слушай, Слав, ты в поезде с полки не упал часом?

До Золотова неожиданно дошло, что компаньон нервничает вовсе не потому, что за него волнуется. Скорее всего, просто не в теме. Адвокат-то он еще тот. Все больше по части непроцессуального решения вопросов. Коньком Овалова было не букву закона проверять, а в нужные кабинеты попадать и уметь договариваться.

— Вали оттуда! Я тебя как друга прошу. Забудь про бабки и вали. Мы с тобой здесь заработаем, дома. Сядешь, Славка, реально сядешь и даже я не вытащу!

Даже я… Наполеон хренов. Но правда в его словах была.

— Ладно-ладно. Уеду.

— Сегодня же! Сегодня же, Слава! Позвони, я встречу.

* * *

В новой жизни настоящего Антона Плетнева произошло первое событие, которое реально тронуло за живое. Заставило переживать и волноваться. Выписывали соседа по палате. С позором выписывали.

Собрался консилиум из трех врачей, Константина принялись вертеть и допрашивать, словно на полиграфе. Когда за дело берутся профессионалы, да еще всем скопом — у подозреваемого шансов не остается. Раскололи быстро. При всей житейской опытности последнего. Пара умелых вопросов под дых, и все, выписной на стол. А тут еще и Вассерман. Среди здоровых-то больных.

При этом никого не смущало, что до этого момента в отделении преспокойно лежал с тем же самым диагнозом Плетнев. А почему? Потому что, во-первых, лежал тихо, не голосил, а во-вторых, был особым пациентом Валерии Львовны Ивлевой. Она его все равно забирает.

— И куда ты теперь? — участливо поинтересовался Плетнев у Константина, похожего на выдворяемого из страны шпиона, менявшего казенные шмотки на родные.

— Россия большая, больниц много, — злобно буркнул тот, — главное, подальше. В Бирюлево подамся или в Марьину Рощу. Плохо, опять придется башку разбивать. Только недавно заживать начала. А я, главное дело, сам себе не могу, рука не поднимается. Снова просить придется. В последний раз бык один так двинул… Да еще и бумажник забрал, сука. Я потом в натуре еле имя вспомнил.

— Ты аккуратней… А что, больше совсем некуда пойти?

— Куда можно — туда лучше не ходить. Там башку разобьют безо всяких просьб.

Сетуя на невезучую жизнь, сосед по палате не забыл прихватить из туалета казенное мыло и туалетную бумагу. Шустро и незаметно сбегал в служебный сортир, там тоже разжился предметами гигиены. На обратном пути на посту у медсестры отоварился градусниками — можно будет продать у метро по червонцу. Пакет рос на глазах.

Нарисованные карты щедро подарил Плетневу на добрую память.

— А ты как же?

— Другие нарисую, плевое дело. Все равно в палате делать нечего. Может, повезет, в этот раз разговорчивый сосед попадется? Ты, похоже, мужик неплохой, но скучный. Эх, мне бы так! Упасть, а очнуться другим человеком. Ладно, бывай! Печень береги. В смысле — чтоб не вырезали.

Они по-братски обнялись. В смысле как братва. В дверях Константин остановился.

— Обед же скоро. Откушаю, пожалуй, а то непонятно где в следующий раз столоваться придется. Ты ведь суп не будешь?

Отобедал и сгинул. Плетнев недолго томился в одиночестве. Спустя час после обеда пришла Лера. Или женщина, выдававшая себя за Леру. Плетнев еще не мог вспомнить, кто он, но то, что происходило в суперновейшей истории, уже запоминал. Слова Константина о печени пока не улетучились.

— Привет, родной, — она впорхнула в палату, подошла и поцеловала в щеку. — Ну что, домой? Тебя выписали. Одевайся.

У приемного покоя ждала машина такси. Ехали довольно долго, куда-то на окраину столицы. Антон Романович внимательно разглядывал мелькающие за окном пейзажи, но ничего не узнавал. По дороге Лера докладывала мужу о его привычках, предпочтениях и увлечениях. Антон Романович узнал о себе много любопытного. Оказывается, он любит классическую музыку, в основном легкую — Моцарт, Гендель. Гайдн… Читает тоже классику, Моэм — любимый писатель. Не гурман, любую пищу считает всего лишь топливом, хотя сам превосходно готовит. В прошлом году, выйдя из больницы, где ему лечили обострившийся геморрой, приготовил праздничный ужин по рецепту знакомого французского ресторатора. К выпивке прохладен, особенно после падения в оркестровую яму во время репетиции. Теперь ни-ни. И сам не пьет, и труппе не позволяет. По характеру вспыльчивый, но быстро отходит. Главное, чтоб в этот момент под рукой не оказалось колюще-режущих предметов.