Сталинградская мясорубка. "Погибаю, но не сдаюсь!" - Владимир Першанин

Наши не стреляют. Может, не видят? Просовываю голову в лаз и кричу Мишке:

— Фрицы идут! Передай остальным!

— Знаем, — солидно отвечает второй номер. — Подпускаем поближе.

Это «поближе» едва не оборачивается трагедией. Из двух мест сразу бьют струи огня. С огнеметами я еще не сталкивался, зрелище жуткое. Огонь с шипением выстилает горящие полосы. Но фрицы поспешили или хотели загнать наших еще глубже в подвалы, а там выжечь все дотла.

Из амбразур и укрытий одновременно огрызаются автоматы и два-три ручных пулемета. Огонь ведется плотный, но из развалин дома в нашу сторону тоже бьют немецкие пулеметы, и в том числе один крупнокалиберный. Мишка появляется рядом со мной. Амбразура завалена, и стрелять ему неоткуда.

Мы выпускаем все шесть дисков ППШ в течение десяти минут. Слишком напористо лезут фрицы. Остается винтовка и гранаты. Но расстояние для гранат великовато. Я стреляю из винтовки, а Мишка, пыхтя, набивает диски. В нервозной обстановке боя взвести тугую пружину и вставлять патроны в диск — долгое дело.

— Мишка, иди, принеси себе винтовку.

Он послушно кивает и вскоре возвращается с винтовкой и сумкой патронов. Но атака замирает на полпути, я отчетливо вижу несколько трупов в касках, остальные прячутся. Нашу точку засекают со второго этажа разрушенного здания и обстреливают длинными очередями. Кирпич крошится, разлетается кусками. Мы ложимся у основания стены.

— Миша, живой?

— Живой… ох и колотят!

Напарник подтягивает автомат, открытый диск забит кирпичной крошкой, пружину наверняка заклинит. От попаданий десятков пуль висит облако ржаво-красной пыли.

— Прикрой тряпкой диски и автоматы. Мы их сейчас не сумеем зарядить. Будем обороняться винтовками.

Под прикрытием пулеметных очередей и пока мы возились с автоматами, немцы продвигаются ближе. Знакомое шипение заставляет нас бестолково шарахнуться глубже в развалины. Огнеметная струя почти достает клубящимся языком пламени наши позиции. Я не знаю технических данных немецких ранцевых огнеметов, наверное, метров 50–70. Еще один рывок — и нас зажарят живьем. Я вижу огнеметчика и рядом с ним еще несколько фрицев в маскхалатах. Они делают перебежки и исчезают за вывороченной бетонной плитой.

Гранаты лежат в сумке противогаза. Все подряд: старые РГД-33, легкие РГ, недавно поступившие на вооружение. И те и другие слабоватые. Нашариваю две «лимонки». Бросаю их, затем начинаю швырять все остальные гранаты. Большинство взрывается у плиты, но легкие РГ-42 достигают цели.

Я ожидаю вспышки взорвавшегося огнемета, но вместо этого едва успеваю увернуться от пулеметной очереди. Мишка ворочается рядом, зажимая ладонью скулу. Пуля вырвала клок кожи и оглушила напарника.

Огнемет все же загорается, а двое оставшихся в живых из штурмовой группы бегут к своим. По ним беспорядочно бьют из автоматов, но оба немца исчезают среди кирпичных завалов. В любом случае атака отбита. Появляется сержант Щусь и передает команду ротного лейтенанта немедленно открыть огонь из ПТР по пулеметным точкам.

— И вообще, чего вы тут забились в нору?

— Пошел к …! — коротко посылаю сержанта и разворачиваю тряпки, собираясь набивать диски патронами. Из-за плиты, усиливаясь, растекается пламя, пахнет паленым мясом. Наверное, горит огнеметчик.

— Ловко вы его! — примирительно говорит Щусь. — Одного мы пристрелили, а этот настырный оказался.

— Ваня, какой, к черту, ПТР? До пулеметов сто метров. Нас сразу засекут. Минометы нужны.

— Приказ лейтенанта…

— Долбаки вы оба вместе с лейтенантом!

Моя ругань ничего не решает. Вытаскиваем наше ружье и, не высовывая головы, выпускаем штук десять пуль. С пулеметами нам не тягаться, они отвечают сплошным веером пуль. Если бы мы высунулись, давно лежали бы с продырявленными головами.

Постепенно огонь стихает. Собираемся в подвале, где уже разобрали амбразуру и при тусклом свете перевязывают раненых. Вначале бойца с пробитым плечом, затем Мишку из Ижевска. Повязка у Мишки получается клоунская, на пол-лица, впрочем, кровь уже подсыхает, и через часок ее можно снять.

Ротный вначале ругает нас за то, что бросили ПТР, потом хвалит за уничтоженного огнеметчика. Обещает представить к медалям, а пока приказывает налить всем по сто пятьдесят граммов водки (разбавленного спирта) и раздать сухой паек: сухари, тушенку и сахар. С набитыми ртами обсуждаем, что будет впереди.

— Потери большие? — спрашиваю я.

— Пять человек снарядами завалило и троих их пулеметов побили, — отвечает Щусь. — Тебе же говорили, надо пулеметы гасить.

— Что они, спички? Гасить… Ружья для другой цели предназначены.

На этом спор иссяк. А через час немцы мстят нам за отбитую атаку и трупы арийцев среди камней. Тройка «Юнкерсов-87» полого пикирует и сбрасывает три тяжелых бомбы весом по тонне, а может, по полторы. Наш подвал встряхнуло так, что подбросило и людей, и оружие, разбило вдребезги самодельный стол из ящиков. Всех оглушило, как пескарей веслом, но оказалось, что это мелочь.

Бомба насквозь пробила метров пять каменных обломков, бетонные плиты и взорвалась в штабе батальона. Погибли комбат, комиссар и еще несколько человек.

Раскапывать осевшую груду измельченного кирпича, земли, лопнувших балок не имело смысла. Написали донесение о гибели комбата, комиссара, приложили к списку потерь личного состава. Командиром батальона назначили младшего лейтенанта, который месяц назад командовал взводом.

Я отвоевал на полоске правого берега восемь или девять дней и был ранен за сутки до начала наступления наших войск под Сталинградом. За это время дважды получали пополнение, погибли многие ребята из батальона, в том числе младший лейтенант-комбат, старший сержант Щусь. Мишу, моего напарника, ранило пулеметной очередью.

Сам я угодил под разрыв снаряда. Перебило правую руку, сломало пальцы, с головы сорвало шапку вместе с куском кожи и волос. Перевязать как следует не сумели, и я потерял много крови. Снова перевязывали в санчасти под обрывом, где сотни таких, как я, ожидали своей очереди на переправу.

Откос Волги защищал прибрежную полосу только от снарядов. Мины продолжали сыпаться. Я лежал на спине. После очередного взрыва, разметавшего нескольких раненых, вдруг пожалел, что не написал письмо домой. Впрочем, теперь это было не важно. Если что — сообщат. Очень сильно болела рука. Налили спирта, а потом сделали укол морфия.

Вечером, уже в темноте, очередную группу раненых переправили через Волгу. Было слышно, как шуршали о борт льдины, однако река, несмотря на морозы, пока не встала. Немцы по-прежнему продолжали обстрел, но колесный пароходик, загруженный по ватерлинию, благополучно достиг левого берега.

Потом началось мое путешествие по госпиталям. Вначале лежал в Ленинске, но рука заживала плохо. Осколок перебил кость сантиметрах в пятнадцати ниже плечевого сустава, трещины шли до плеча, вызывая воспаление. Будь рана немного пониже, мне бы ампутировали правую руку, но хирурги не решились трогать плечевой сустав, снова резали, чистили рану.