А мы с тобой, брат, из пехоты. "Из адов ад" - Артем Драбкин

Поэтому в затишье все штабное начальство «шлялось» по стрелковым ротам, кто «с проверкой», кто еще с какой-нибудь ерундой, но цель была одна — простите за выражение, но использую современный словесный эквивалент — «покушать водочки на халяву», в ротах всегда было что выпить, но редко чем закусить.

— Насколько сложнее было воевать, если личный состав роты состоял из слабо подготовленных и плохо знающих русский язык среднеазиатских или кавказских солдат-нацменов?

— А что было делать, кого дадут, с теми и воюешь. Учишь — как надо воевать, иногда «воспитываешь» по-своему. Из нацменов, кстати, нередко получались очень хорошие смелые солдаты. Помню узбека Рахманова, другого солдата из Средней Азии, Умбетьярова, — прекрасные были бойцы… Но, с другой стороны, большинство «самострелов» на передовой были из нацменов. Как ни прискорбно звучит, но это факт… У меня в роте один нацмен выстрелил себе в руку через мокрое полотенце, но все равно уже в дивизионном санбате «раскусили» его, что «самострел», — и «к стенке»…

Одно время был у меня в роте боец, армянин Осипян, смельчак, которого сразу после окончания войны от нашей дивизии послали как одного из лучших на Парад Победы в Москву. Осипяну за героизм прощали многое, он, например, мог в одиночку пойти в немецкий тыл и привести «языка». Был у него, уже когда Осипян воевал в другой роте, конфликт со взводным. Командир взвода, молодой младший лейтенант, татарин, стал над Осипяном издеваться и несколько раз его ударил. Так в одном из боев Осипян застрелил своего взводного офицера на глазах у комбата. Об этом стало известно и командиру полка. Но Осипяна не тронули, эту историю не стали «раздувать», комполка прикрыл бойца… И так бывало…

— Что значит фраза: «воспитывал по-своему»?

— Хотите примеры? Пришли с пополнением в конце сорок четвертого года в роту 12 западных украинцев.

Идет бой, а они винтовки из окопов высунули, чуть ли не под углом 90 градусов, и стреляют вверх, патроны жгут, «воюют», так сказать. Когда я это заметил, так сразу принял меры. Взял в руки ручной пулемет и встал рядом.

Или ты в немцев стреляешь, или я тебя пристрелю… Выбора нет…

На Перекопе, когда я еще старшим сержантом командовал ротой, в которой оставалось девять человек (все офицеры выбыли из строя), нам выделили для обороны участок передовой длиной шестьсот метров. Пошел ночью проверять линию обороны. Были вырыты окопчики на каждого бойца, а снизу в окопе прорывался еще лаз, такая «траншея», которая вела в нору, в «землянку для отдыха». Смотрю, а моего бойца Сигикбаева нет на месте, я в лаз, а он в «землянке» расположился. Спрашиваю: «Ты почему окоп оставил?», а он отвечает: «Товарищ командир, мой курсак пропал», мол, устал голодать. Когда я его поймал во второй раз, что вместо наблюдения за «нейтралкой» он отсиживается в норе, то вытащил его на бруствер и сказал: «Не хочешь нормально служить у нас, иди к немцам, служи у них!» — и погнал его в немецкую сторону. Сигикбаев бросился умолять: «Командыр, моя не будет!», сразу стал хорошим и исполнительным бойцом, даже таскал на себе боеприпасы для товарищей.

— Бывшими штрафниками тоже пополняли Вашу роту?

— Да кто только в стрелковую роту не попадал, иногда такие «кадры» присылали, что хоть стой, хоть падай… Один раз даже прибыл с пополнением бывший майор, уже немолодой, видный из себя. Служил он на Дальнем Востоке, влип в какую-то историю, был разжалован в рядовые и вместо штрафбата послан в простую пехоту на передовую.

Я назначил его командиром отделения, но он вскоре погиб. Напился, вылез на бруствер и стал орать немцам, как он их «имел», как им покажет кузькину мать и как их порвет на куски. Его сразу убило… В сорок третьем году и даже в сорок четвертом в пехоту нередко присылали массовое пополнение из призванных в только что освобожденных селах, как тогда было принято говорить, «с оккупированных территорий». Последний раз такое произошло в Крыму, в апреле 1944 года, когда к нам пригнали новобранцев «из оккупированных», местных, крымских, которые даже не были обучены элементарным азам владения оружием. Из полевого военкомата, минуя подготовку в запасном полку, их кинули фактически сразу на передовую. И прибыли они к нам в недобрый час, как раз мы вели тяжелые бои в «Долине смерти» под Бахчисараем, и большинство этого пополнения, сразу брошенного в атаку, погибло в первом же бою…

— Вы сказали, что в Вашей стрелковой роте из-за постоянных больших потерь всегда было не больше 30–40 бойцов, даже после пополнения. Но, скажем так, существовал ли «костяк роты» из опытных пехотинцев, воюющих в стрелках полгода и больше?

— Полгода в стрелках, чтобы не ранило и не убило?.. Это вы «загнули». В обороне еще такое теоретически возможно, но ведь мы все время наступали. В моей роте было три человека «неубиваемых», составлявших ее костяк. Мой старшина роты Максим Иванович Брусенцов, 1901 года рождения. Настоящий герой, который под любым огнем, в любых условиях доставлял на передовую боеприпасы и продовольствие для бойцов. Писарь роты Иван Хвостенко. И мой ординарец Василий Горшунов, белорус из Гомеля. Горшунов прибыл с пополнением, и был он очень маленького роста, я его пожалел и взял к себе в ординарцы. Все три упомянутых сейчас мною человека участвовали в боях на равных с другими, но судьба их хранила. Кроме них, в нашей роте еще долго продержался в строю и провоевал мой земляк, Давид Белостоцкий, но он выбыл после второго ранения, и с ним я случайно встретился уже после войны.

— Были моменты, что роту пополняли до полнокровного штатного расписания?

— Перед штурмом Севастополя, как я вам уже сказал, в ударном батальоне в ротах было до 80 командиров и красноармейцев, а обычно в стрелковых ротах было не более 50 человек, даже в самые лучшие дни. Взводными обычно ставили сержантов, младшего офицерского состава в первой линии всегда не хватало. Из офицеров, командиров взводов в моей роте, в последний год войны у меня были двое — лейтенант Григорий Сидоров и младший лейтенант Пономаренко. Других даже не припомню.

В Курляндии мы закончили войну не 8 мая, а 13.5.1945, закончив прочесывание освобожденной местности, где нам еще четыре дня после Победы пришлось проливать кровь, вылавливать и добивать тех, кто не пожелал сдаваться в плен, воевать фактически со «смертниками». Рота закончила бои, имея в своем составе всего одиннадцать человек, считая меня…

— Недавно в одном из интервью бывший рядовой пехотинец, кавалер двух орденов Славы, рассказал, что его рота всем составом, несмотря на угрозы командиров, коллективно отказалась выйти из окопов и идти в атаку по голому открытому полю на пулеметы. Такое вообще в действительности могло произойти на передовой?

— Такое могло случиться. Что, думаете, так легко людям подниматься в атаку на смерть?.. За Миусом в сорок третьем нам приказали днем по равнине повторно атаковать укрепленную немцами железнодорожную насыпь, утыканную пулеметами через каждые 20–30 метров. Никто не хотел подниматься, все понимали, что эта атака будет последней в их жизни. И мат, угрозы и крики командиров тут помочь не могли…