Отпуск по ранению - Вячеслав Кондратьев

Изредка обгоняли их машины. Голосовали без особой надежды, и верно, ни одна не тормознула даже.

В первой же деревне, что попалась им, когда они с большака сошли, направился лейтенант решительно к какому-то дому и, не постучав даже, вошел.

Сашка и Жора присели на завалинке. Вскоре лейтенант вышел со стариком – старым, худым, но с глазами живыми, колючими.

– Вот, трое нас только, дед. Надо нам передохнуть, поесть чего-нибудь… Ну и табачку надо…

– Только и всего? – спросил дед. – Довоевались. Хлебушка побираетесь. Что же это вас не кормят? А?

– Продпункт из Бабина выбыл, потому и требуем…

– Требуем? А какое у вас такое право требовать-то? А?

– Раненые же мы… Кровь пролили, – вступил в разговор Жора.

– А знаешь, сколько вас с февраля идет? – повернулся старик к Жоре. – И все к мужику… за хлебушком. А мужик давно вконец разоренный. Это ты понимаешь? Нет у меня, ребятки, ничего. Сам до лета вряд ли протяну. Пройдитесь по деревне, может, у кого другого и есть, может, подаст кто…

– Подаст! – вспыхнул лейтенант. – Мы не нищие какие. Вот деньги, – вытащил дрожащей рукой из кармана тридцатки. – Сколько за картошку хочешь? Одну, две? Ну, отвечай!

– Ну что мне твои деньги? Было бы что, дал бы… Идите вы от меня, и весь сказ. Докудова немца пустить решили? До Урала, что ли?

– Молчи! За такие слова… – Лейтенант задрожал весь, глаза выкатил и зашарил рукой в кармане брюк.

– Отойди, лейтенант, – встал перед ним Сашка. – Отойди! Тут другой разговор нужен.

– Солдат-то поумнее тебя будет, – сказал старик и добавил: – Послушайте лучше, чего посоветую…

– Говори, дед, и прости, с фронта мы, нервные… – подступил к нему Сашка.

– Вот это разговор другой. А то – требуем. А чего требовать? Ты спроси сперва, есть ли чего у меня. А если нету, чего требовать? Что нервные вы и перемаянные, понимаю. Не с тещиных блинов идете. Но и нас понять надо… Так вот, идите-ка на поле, там картоха, с осени не копанная. Накопайте и лепехи себе нажарьте. Поняли? Сам это жру.

– Поняли, – сказал Сашка.

– Пользы, может, и немного, но брюхо набьете, и полегчает малость. Идите. Сковороду, так и быть, дам и присолить чем.

Копали картошку руками. Слизнявые, раскисшие клубни расползались в руках, и, как есть такое можно, вначале не представлялось, но когда выдавили из кожуры синеватую мякоть, размяли в руках, присолили и стали печь на сковороде, то уже от запаха, что шел от лепех, закружило в голове и сладко заныло в желудке. А когда попробовали горяченьких, то Жора зачмокал и пробормотал:

– А ничего, ребята, лады! Можно сказать даже, красота!

И вправду, то, что казалось несъедобной гнилью, шло им сейчас в горло за милую душу, а если б примаслить маленько да присолить покрепче – совсем еда хорошая.

Только у лейтенанта стояли слезы в глазах, хотя и он жевал вовсю… Обидно, конечно, но что поделаешь, война…

Решили покопать еще и напечь лепех впрок, на дорогу, благо сковорода есть. Отняло у них это часа два. Когда возвращали деду сковороду и поблагодарили, тот полез за печь, достал самосаду и дал им табаку немного, но все же подковырнул:

– И махры, значит, для вас не припасли. Как дальше воевать-то будете?

– Не беспокойся, дед, провоюем и немца погоним, – сказал Сашка.

– Кабы так, все бы я простил… – вздохнул дед.

Чего простил, кому, он не разъяснил.

Вышли они за деревню и расположились покурить не спеша, полежать немного, разморило после еды-то.

– Значит, говоришь, погоним немца? – обратился лейтенант к Сашке, чуть усмехаясь.

– А разве не так?

Лейтенант затянулся дымом, сплюнул.

– Так-то так, только скажи, откуда у нас такая глупая уверенность? Разве ты на передке не убедился, что немец пока сильнее нас, организованнее, умелее…

– Вот именно, умеет, гад, воевать, – сказал Жора. – Только бросьте вы о войне. До сих пор в ушах звон, дайте покурить спокойно.

– Забыть хочешь? – спросил лейтенант.

– Хочу. Я тишину слушаю… – И опять блажная улыбка растянула Жорины губы.

– Недолго придется слушать. Через два месяца как штык опять на передке будешь.

– Знаю. Но думать об этом не хочу. Нам теперь часом жить надо. И если час твой – радуйся на всю железку. Давайте договоримся – о войне ни слова. Лады?

– Валяй радуйся. Долг свой ты выполнил, совесть у тебя чистая, валяй радуйся.

– Вы так говорите, лейтенант, словно завидуете. А вы тоже долг свой выполнили…

– Да иди ты к черту и с выканьем, и с лейтенантом. Сказал вам – Володька я! Так и зовите. – И лейтенант задумался, так и не ответив Жоре.

А Сашка, видя, что скребет что-то на душе лейтенанта, сказал:

– Война все спишет.

– Глупость! – взметнулся Володька. – Самая настоящая глупость. Вы рядовые, вам что, вы никого на смерть не гнали… Ничего не спишется. Всю жизнь помнить буду, как глядели на меня ребята, когда я им приказ на наступление выкладывал… Всю жизнь… – и замолк лейтенант.

Посидели они еще немного, Сашка с Жорой кое о чем еще поговорили, а Володька мусолил одну самокрутку за другой и ни слова. Но надо и идти, понежились, и хватит. Перевязки на ранах у них пожелтели, бурые пятна на них выступили, а внутри присохли и при движении об раны терли, больно было. А с этим крюком на Бабино, возней с лепехами и отдыхом после потеряли они времени много, да и шли не ходко, дойти им дотемна к этому Лужкову вряд ли удастся.

И верно, к вечеру пришлось им в какой-то безымянной деревеньке ночлега просить.

Оприютили их две женщины пожилые, сестры видимо, и приняли хорошо, участливо, про войну спрашивали, и ужинали они щами, постными, ясно, но горячими. Хлебца им дали по кусочку махонькому и по две картофелины большие. И на том спасибо, и то здорово.

Предложили хозяйки две постели на троих (больше не было, свои уступали), но они отказались и постелились опять на полу. Спали крепко, потому как все же сытые были, хоть и не очень.

У Саши и Жоры раны ночью прибаливали больше, а у лейтенанта наоборот, тот с утра начинал кривиться и кисть раненой руки водой примачивать.

Из этой деревни вышли они вскоре опять на большую дорогу… Тут тоже машины ходили – и "газики" и "ЗИСы-пятые", – но на их поднятые руки ноль внимания. А лейтенант тяжелей всех шел, красный весь, небось жар поднялся, и каждую прошедшую машину матерком провожал.

И вот один "ЗИС" порожний показался, лейтенант на дорогу вышел, руку поднял, и по лицу видно – не отступит. "ЗИС" засигналил, но скорости, лярва, не сбавил и только в шагах нескольких от лейтенанта вывернул круто в лужу огромную, обдал Володьку грязью с ног до головы и дальше покатил.