"Мы не дрогнем в бою". Отстоять Москву! - Валерий Киселев

Лукьянюк так привык к этому немцу, что перед построением даже не обратил внимания на него. Надо было приказать ему постоять пока в сторонке, но забыл.

Полковник Гришин вышел на середину строя, еще раз оглядел его и сказал:

– Товарищи, поздравляю вас всех, что вышли к своим. Благодарю за службу! Рад, что и дальше воевать будем вместе. Москва стоит, и мы еще погоним гитлеровцев с нашей земли. Дивизия наша жива, несмотря на все испытания, что нам выпали. Насчет отдыха… Никто за нас воевать не будет. Обстановка сейчас – сами знаете какая. Через полчаса всех вас накормят досыта, а потом сразу на погрузку – и в Елец. А там командование решит, дать нам отдохнуть или снова в бой.

После построения была дана команда приготовиться к обеду, и все потянулись к кухням. Лейтенант Вольхин подошел к своему батальонному повару Мише, который орудовал длинным половником в котле новенькой кухни, и, заранее зная ответ, все же спросил, как он это делал не раз:

– Что варишь, Мишя?

– Кашю, – с неизменным достоинством, гордо ответил Миша.

И этот их короткий разговор, ничего не значащий для постороннего, вернул Вольхину и силы, и настроение. Жив повар, снова варит свою кашу, значит – живы и он, и полк. Было какое-то ощущение зависимости существования этого вечно чумазого повара Миши с его кашей и полка.

После третьего окружения живой Миша с котлом каши был для Вольхина уже символом прочности бытия.

С первых дней окружения, рассказали Вольхину бойцы, Миша им ничего не готовил и кухню они бросили. Кормились кое-как, но повара своего все равно любили за его прежнее искусство и берегли, иногда даже подкармливали – то картофелину кто даст, кто сухарик – и беззлобно шутили, что вот теперь не повар бойцов, а бойцы повара кормят.

Котелки и ложки, хотя не пользовались ими больше трех недель, сохранились почти у всех, и Вольхин, увидев это, понял, что этих людей ничем не сломать, если они в самое тяжелое время, когда легко можно было расстаться не только с котелком, но и с головой, не побросали ложек.

Получая свою порцию, бойцы отходили в сторону, бережно держа котелок. Есть принимались не спеша, со вкусом. Вольхин съел свой котелок каши, тщательно вытер его изнутри кусочком хлеба так, что не надо было и мыть, и в который раз начал собирать крошки табака в кармане телогрейки.

– Закури, командир, свеженького, – предложил ему сержант Фролов, протягивая кисет. – Разжился я, моршанская махорочка.

– Спасибо, Николай, – Вольхин скрутил «козью ножку», затянулся, что голова закружилась.

– Так что, выходит, повоюем еще, командир. Поспать бы только суток двое. А там можно и опять в окопы, – сказал Фролов.

То, что он встретил единственного и последнего из живых его взвода бойца, сержанта Фролова, потрясло Вольхина: «Это сколько же мы отмахали пешком, сколько же пролили крови…» – «Куда ж я от тебя денусь, командир…» – вспомнил он слова Фролова.

Полковник Гришин с построения пошел обедать в домик, где временно расположился штаб его дивизии. Открывая дверь в комнату, увидел на столе тарелки, стаканы, а за столом несколько человек.

– Это ты кому целый стакан водки налил? Бабуру? – шутливо спросил Гришин Яманова. – Он нас в окружении наперстками поил…

Майор Бабур, отставший где-то за Гремячим, считавшийся без вести пропавшим, появился во время построения. Полковник Гришин на глазах у всех обнял его под сдержанный гул одобрения. Майор Бабур, участник империалистической войны, в дивизии считался стариком. Гришин любил его за умение дать разумный совет и всегда старался держать его при себе, тем более что радиосвязь в дивизии почти не работала и Бабуру мало приходилось заниматься своими прямыми обязанностями заместителя начальника связи дивизии по радио.

– И в полной форме, даже подворотничок свежий, портупея новая. Ты с парада или из окружения? – шутил Гришин.

– Иван Тихонович, это что, а вот Дейч отчудил: на телеге из окружения приехал, – сказал Канцедал.

– А где он? Позовите сюда.

Пришел лейтенант Дейч, капельмейстер 409-го стрелкового полка, маленький, похудевший, но в чистой форме.

– Как это ты на телеге линию фронта переехал? – весело спросил его Гришин.

– Как, и сам не знаю. Неделю ехал. Помаленьку везла и везла. А линию фронта – и не заметил, как проехал.

Все дружно захохотали, Дейчу, наверное, стало обидно, что над ним смеются, и он сказал:

– А в первые дни, под Навлей, я чуть в плен не попал. Зашли мы четверо в какую-то деревню, и немцев вроде бы не было. Как вдруг из переулка выходят наши, колонна пленных, немцы их гонят. Куда побежишь – автоматчик мигом срежет, стоим. К нам немец подошел, троих втолкнул в колону, а меня почему-то оставил. Видно, я и на бойца был уже не похож. Пришлось пережить страшную минуту.

Все сидевшие за столом посмотрели на Дейча с сочувствием.

– Давай, поешь с нами. Бери вот консервы, – предложил ему Гришин.

– Саша, расскажи, как тебя самолет чуть не задавил, – сказал командир 624-го полка Михеев лейтенанту Шкурину.

Теперь все посмотрели на него, но у Шкурина, видно, не было никакого настроения вспоминать этот почему-то казавшийся командиру полка смешной эпизод.

– Это уже на шоссе, перед Косоржей, – продолжал Михеев. – Прилетел какой-то гад, патроны расстрелял, а не улетает. И вот привязался почему-то именно к нему: один заход на бреющем, второй, кулаком из кабины грозит. Все хотел его колесами задеть. А Саша лежит себе, нам со стороны и то было страшно смотреть.

Перед погрузкой дивизии в эшелон над станцией пролетела пара «мессершмиттов». Они дали по пулеметной очереди и ушли на запад. Разбежавшиеся было бойцы возвращались, перекидываясь шутками.

– Иоффе убило, товарищ капитан, – подошел к Шапошникову лейтенант Степанцев. – Сел на пенек, письмо домой написать, что вышли, живой, а тут на тебе, очередь с неба…

«Да, жалко парня, – с горечью подумал Шапошников, – хотя, наверное, кроме жены, его ничего в жизни не интересовало, был он покладистым и безобидным, вынес все наравне со всеми, ни разу не застонал. На мятом листке письма домой было написано всего три слова: «Здравствуйте, мои дорогие…»

– Распорядись, чтобы похоронили здесь. До погрузки успеем, – сказал Шапошников Степанцеву.

Переброшенная из Щигров в Елец 137-я стрелковая дивизия полковника Гришина двое суток вбирала в себя догонявшие ее мелкие группы, одиночек из своих и чужих частей. Люди отмылись в бане, дополучили снаряжение и обмундирование, отоспались и отъелись, насколько это было возможно.

Капитан Шапошников все эти двое суток так и не сомкнул глаз – столько было неотложных и не получавшихся без него дел. Пришли две колонны его полка, людей стало ровно сто пятьдесят человек, и из этой овчинки надо было скроить и роты, и батальоны, при полном отсутствии всех командиров батальонов. В Ельце они получили две сорокапятки, но командовать ими было некому: из батареи Терещенко вышел только ее политрук Иванов с десятком бойцов. Получил Шапошников и пятьдесят ручных пулеметов, но без боекомплекта.