В бой идут одни штрафники - Сергей Михеенков

Первым номером «максима», прикрывавшего правый фланг взвода Нелюбина, был в недавнем прошлом сержант трофейной команды Поперечный. В штрафную роту он прибыл месяц назад. Осужден, как и все трофейщики, за мародерство. Как он попал в ту команду, неясно. Но пулеметчиком он оказался хорошим. Материальную часть знал не хуже опытного оружейника. «Максим» всегда ухожен, вычищен, смазан. Работал как часы. Ленты в коробках сложены аккуратными волнами. Пулемет вне боя укрыт на дне окопа трофейной плащ-палаткой. Со всеми неисправностями оружия, будь то простая мосинская винтовка, автомат ППШ или какая-нибудь трофейная диковинка вроде чешских пулеметов магазинного типа, которые заряжались сверху, шли к Поперечному. Специально для этого он завел инструментальный ящик — плоскую алюминиевую патронную коробку от немецкого МГ — и носил его повсюду с собой. То пристраивал где-нибудь на повозке в ротном обозе, то поручал кому-нибудь, кто повыносливей, из своего расчета. За магарыч, за пару нового белья или портянок, Поперечный мог изготовить красивый и удобный мундштук или наборную рукоятку для ножа. Взятую работу выполнял быстро. Однажды на спор, за ночь, из автомобильной рессоры для сержанта из третьего взвода выточил нож с эбонитовой рукояткой. Не спал, даже не курил, чтобы успеть до утренней поверки. Успел. Благодаря своей мастеровитости Поперечный всегда имел в кармане горбушку хлеба, а во фляжке, спрятанной в вещмешке, плескался глоток самогона или трофейного шнапса. Отчасти по той же причине за ним во взводе закрепилось прозвище Свои Не Курю. Поперечный всегда всем был нужен, и каждый боец развязывал ему кисет и бросал на согнутый лоточком клочок газетной бумаги пару щедрых щепотей мохорки. И вот кухня подъехала, кашевары откинули крышки котлов. Расчет Поперечного ближе всех оказался к дороге и потому сразу занял очередь к котлу первого и второго взводов. Быстро очистив свои котелки, пулеметчики тут же растворились в очереди к другому котлу, трофейному.

— Эй, Свои Не Курю! Ты ж со своей бригадой уже в первом взводе пайку получил! — И повар захлопнул крышку, обдав расчет Поперечного густым духом лапши.

Второй номер и подносчик пристыженно понурили головы.

— Облом, командир.

— Пойдем, Коля, лучше у Ривкина добавы попросим.

— Погодите, ребята, — шевельнул плечом Поперечный, глядя по сторонам и изучая местность. — Стойте, где стоите. Мы еще свои законные не получили.

Кашевар Гребенкин, круглый коротыш в засаленном переднике, возвышался, стоя на площадке у котла. Он курил трофейную сигарету и победно улыбался. Конечно, с одной стороны, Гребенкин прав, и крышку перед расчетом Поперечного он захлопнул с полным основанием. Но, с другой стороны, к нему подошли пулеметчики, по которым в бою весь огонь и которые зачастую решают исход дела. К тому же одна из их позиций, пусть запасная, но все же, находилась за спинами левого фланга третьего взвода. И любой кашевар не пожалел бы пулеметчикам трех черпаков, но не Гребенкин.

Дело в том, что неделю назад кашевар намекнул Поперечному, что ему нужен хороший нож, наподобие того, что был у сержанта из третьего взвода. Кусок рессоры у Поперечного имелся. Но не было желания даром работать. Поперечный дал понять, что хотел бы банку тушенки в качестве задатка. Гребенкин аванс зажал, видимо, полагая, что он не какой-то там сержант. Но и Поперечный в рабах ходить не желал. Удивительное дело, попавшие в штрафную роту не испытывали подавленности, не лебезили перед командирами. Приговор несли как крест. И вот теперь у пулеметчика и кашевара шло молчаливое противостояние.

Пулеметчик еще раз окинул взглядом поле боя. Гребенкин покачивался на площадке, поскрипывая толстыми подошвами своих добротных яловых сапог, распространял по округе запах трофейного табака, ухмылялся, торжествовал: вот, мол, тебе, не сделал мне нож, не удружил, ну и облизывайся… Бойцы, окружив кухню и усердно работая ложками, с любопытством наблюдали за развитием сюжета. Все знали нахальство Гребенкина и изворотливый ум Поперечного.

— Послушай, Гребенкин, — принял вызов Поперечный, — ты бы свой передник сменил. Или бережешь его на случай, если мы в окружение попадем?

— При чем тут окружение? Ничего я про окружение не думаю. — И улыбка с лица кашевара мгновенно исчезла. Потому что со стороны НП командира роты, расположенного в глубине лесной опушки, показался оперуполномоченный «Смерша» лейтенант Гридякин.

— Как не думаешь? Хочешь, докажу!

— Да что ты, дурак такой, наговариваешь на меня? — переходя на полушепот, зашипел кашевар.

— Ничего не наговариваю. Что есть, то и говорю. — Громкий голос пулеметчика слышали все, собравшиеся возле котла. — Вот, к примеру, нас отрезали. Мы в колечке. Подвоза нет. На кухне Гребенкина и Ривкина шаром покати. Они ж у нас ребята честные. Вся закладка — в котел. Даже горсти муки нет, чтобы хоть жиденькую болтушку заварить для героического личного состава доблестной «шуры». Так?

— Ну? — нехотя согласился кашевар, испуганно глядя на то, как к ним приближается лейтенант Гридякин.

— И вот тогда, чтобы спасти товарищей от голодной смерти, боец Гребенкин снимает передник, режет его на части, делает из него полную закладку, заливает водой и начинает варить! Навар, братцы, — ну прямо как от поросячьей ляжки! А запах! Изумительный!

Слова пулеметчика тонут в дружном хохоте третьего и четвертого взводов.

— Гребенкин! А ну накорми наших пулеметчиков!

— Не жмись, кухня!

— В бою тебя нет!

— А то к пулемету положим!

Бойцы кашеваров обычно уважают. Уважали в роте и Гребенкина с Ривкиным. Повар есть повар. Но могли, под общее настроение, и потерзать.

Со всех сторон полетели в сторону кашевара насмешки. Гребенкин понял, что Поперечный уложил его на лопатки, и продолжать дергаться под ним — это лишь смешить публику.

— Подходи, Свои Не Курю! — пересиливая себя, крикнул он. — Пулеметчикам положено сверх нормы! Это верно!

Пуля сделала облет передовых окопов противоборствующих сторон. Пошныряла между сосен, пробила гимнастерку на плече зазевавшегося гвардейца, и тот кубарем полетел на дно траншеи. Его тут же подхватили товарищи, уложили на подстилку из сосновых лапок, разорвали гимнастерку и начали бинтовать рану. Чтобы не быть несправедливой, пуля тут же метнулась назад и, обгоняя стаю крупнокалиберных коллег, выпущенных из-под сгоревшего Т-IV, пробила плечо немецкому наблюдателю. Вместе с товарищем, который сидел со снайперской винтовкой, готовой к стрельбе, наблюдатель пробрался в полуразрушенную водонапорную башню еще затемно. Они сделали в это утро всего два выстрела и один теперь, когда солнце перевалило за полдень и парило затылок. И сразу же после третьего выстрела пуля хлестнула по руке наблюдателя, переломила кость и ударила в грудь чуть ниже нашивки в виде белого орла с раскинутыми крыльями. Русский снайпер медленным движением сполз в ложбинку, потянул за собой винтовку и замер. Некоторое время он не двигался. Прошло несколько минут, и он шевельнулся, поднял голову, осмотрелся, перезарядил винтовку. Это был немецкий «маузер» довоенной модели без оптики, с простым прицелом.