В бой идут одни штрафники - Сергей Михеенков

— Там «тридцатьчетверки» стояли.

— Это видели мы только «тридцатьчетверки». Тут, с приходу, у дороги. А что там, в лесу? Деревья валили, думаешь, зачем?

Послышался топот подкованных копыт.

— Ротный скачет.

Нелюбин сразу втянул голову в плечи, посмотрел по сторонам, словно ища подходящее укрытие.

— Нелюбин! — окликнул его ротный вполголоса. — Почему вне взвода? Какой приказ был?

— Вас искал, товарищ капитан.

Навстречу вышла колонна. Артиллерийская часть, не меньше полка. Тянулись попарно запряженные четверки с молчаливыми ездовыми на передках и зачехленными орудиями. По приземистой осанке орудий и длинным стволам было понятно, что за часть встретилась марширующей в тыл роте. Кони брели понуро, видать, издалека их гнали сюда, и усталые ездовые то и дело раздраженно, с матюжиной, пускали в ход кнуты. Противотанковые орудия тяжелые, калибр не меньше ста. Такие любую броню возьмут с дистанции километр-полтора.

Солодовников тоже засмотрелся на проходивших. Рота приняла вправо. Шли по краю клеверного поля. Поле дымилось под низкими мохнатыми звездами сизоватым туманом росы и вдали, казалось, поднималось и сливалось с небом, с такой же неподвижной пылью звезд. Ничто не нарушало этого согласия неба и земли, внезапно открывшегося перед людьми, принужденными в этот заполуночный час сойтись здесь по прихоти войны на встречных путях. Они видели одно и то же, и шедшие на восток, и ехавшие на запад, — покрытое зрелой росой клеверное поле, сомкнувшееся с горизонтом, и усыпанное звездами небо. Каждому вдруг вспомнилось, что он человек между небом и землей, что он един и одинок между жизнью и смертью, между пулей, которая вот-вот вылетит из нацеленного на него ствола, и семьей, которая тоже где-то… Ждет.

— Господи, тихо-то как! — вырвалось невольно из груди Нелюбина, и он, освободив от автоматного ремня правую руку, забыв и о ротном, и о том, где он и кто он, украдкой перекрестился.

Артиллерийская колонна все шла и шла, занимая дорогу и поднимая легкую пахучую пыль, которая тут же оседала, поглощалась росой.

Конь ротного шел рядом.

— Товарищ капитан, — сказал Воронцов, — у Кондратия Герасимовича сын нашелся. Командиром взвода тяжелых танков воюет. Где-то рядом с нами. Может, поддерживать нас будет.

Ротный не ответил. Его тоже переполняли чувства. Но служба требовала от них одного — исполнения долга. От солдата — солдатского. От сержанта — сержантского. От лейтенанта — лейтенантского. От командира роты… Он отвечал за всю роту.

Капитан оперся о луку седла, нагнулся поближе к шедшим рядом лейтенантам и сказал:

— Эх, Воронцов, Воронцов… И что ты за человек такой? Вроде строевой офицер, училище окончил. А весь устав в любой момент готов на прозу жизни перевести. Сейчас, хвать ее за душу, надо всю волю в кулак сжать и одному подчинить. Мы все же не простое войско. Рота прорыва! А значит, что? Это значит, что не последние мы у бога сукины сыны!

Солодовников любил своих взводных. А этих двоих, с кем воевал с самой Зайцевой горы, особенно.

— Товарищ капитан, долго еще чапать? Ноги уже дороги не чуют! — спросил ротного пожилой штрафник, шедший впереди и немного отставший от своей шеренги.

— Это ты, Мальцев? — окликнул его Солодовников.

— Я, товарищ капитан.

— А вон, Мальцев, наш привал, уже виднеется. — И капитан Солодовников указал плетью на восток, где зарделась первой радостью ранняя июльская заря, отделяя узкой полосой границу неба и земли и разрушая ту мимолетную сказку, которую они минуту назад наблюдали и которую несли теперь в своих глазах и душах, надеясь сохранить ее надолго.

— Вот дойдем дотуда и — привал.

Все, слышавшие слова ротного, сдержанно засмеялись. Все поняли, что и он не знает, не ведает конечного пункта следования, но что изнурительный марш все же закончится на рассвете. И не потому, что они действительно достигнут некоего намеченного рубежа, а потому, что может легко засечь воздушная разведка.

Ротный тронул коня и поскакал к дороге. Там тоже стояли трое верховых, видать, командиры. К ним и направился капитан.

Когда взводные остались одни, Нелюбин спросил:

— Что это Иванок вчерась нахохленный такой вернулся?

— Немца я ему не дал стрельнуть. — Воронцов махнул рукой назад, поправил ремень автомата. — Там, возле родника. Мы только позицию заняли, начали наблюдение, а с той стороны — немец. С фляжками на весь свой колхоз. А Иванок сразу за винтовку…

— Беда с ним. Спичку не подноси…

— Злобу в самое сердце запустил. Вот она им и владеет.

— Сам с воробья, а сердце с кошку. Сестра в неволе. По ней он убивается. Только сердцем копья не переломишь. — И, чтобы прикончить трудный разговор, Нелюбин крякнул: — Эх, ектыть, как покурить охота! Ажно скулы стягивает. И скоро ж мы придем?

Приказ остановиться поступил неожиданно, как почти и все на фронте. Еще и рассветать не начало и звезды не потускнели, когда ротный показался из березняка, где тоже гремели ломы и шаркали по сухой плотной земле лопаты, поднял руку перед направляющим первым взводом и негромко сказал, зная, что дальше его команду передадут в хвост ротной колонны:

— Все, ребята, пришли. Правее принять! Рассредоточиться на опушке. Командиры взводов — ко мне.

В редеющую темень, в глубину взводных колонн, растянувшихся вдоль дороги, тут же унеслось:

— Правее принять!

— Правее!..

— Взводных!..

Рядом с Солодовниковым стоял офицер из оперативного отдела штаба дивизии. Его Воронцов видел несколько раз в полку. Был он и в землянке в тот памятный для Воронцова день, когда полковник Колчин зачитывал приказ о присвоении ему, Саньке Воронцову, первого офицерского звания.

— Приказ на ближайшие девять часов. Дальнейшие распоряжения получите после подудня. — Офицер рубил короткие, отчетливые фразы. И похоже, что такой же приказ он отдавал в эту ночь уже не первому подразделению. — Ваша рота занимает рубеж обороны по обрезу поля. Позади вас дивизион ПТО, расположен уступами. Пулеметы расположить соответственно. Окопаться и ждать. Время вам на все про все — два часа. Через час прибудут тыловики. Доставят сухой паек. Но к сухпаю до особого распоряжения не притрагиваться. Кормить людей из полевых кухонь. После завтрака — два часа на отдых. Далее сразу же приступить к земляным работам. Траншею в полный профиль закончить к полудню. Команды отдавать вполголоса. Курить только в окопах. Пока ячейки не отрыты, никакого курения. Приступайте немедленно.

Трассировка будущей траншеи была уже сделана. Из примятой травы торчали березовые колышки с затесами, на которых, если нагнуться, виднелись надписи химическим карандашом: «1 взв», «2 взв»…

Воронцов тут же развел бойцов по отделениям. Отыскал колышки с трассировкой для отделения ПТР и пулеметчиков. Минометному расчету приказал окапываться прямо в линии траншеи, расширив свой окоп немного в тыл.