Лисьи броды - Анна Старобинец

Маньчжурия. Лисьи Броды. Сентябрь 1945 г.

Она стояла у забора уже часа полтора. За это время Полкан трижды порывался выть на луну, но Танька всякий раз швыряла ему хлебный мякиш, чтобы молчал. На всякий случай для Марфы с Ермилом, если все же проснутся и увидят ее во дворе, она заготовила отговорку: мол, ей был сон, что этой ночью вернется Андрон, поэтому она вышла встречать. Хорошее объяснение. Даже Марфа не сможет придраться. А Ермил так и вовсе растрогается. Хотя, конечно, ждала она не Андрона, а Славку Горелика.

После полуночи начал накрапывать дождь, и Танька тогда сняла платок, распустила косу и закрыла лицо волосами: боялась, что смоется мука, которой она запудрила синяки – один под глазом, другой на скуле. Ермил избил ее не так уж и сильно, она боялась, что он вообще ее прибьет за такое. И Марфа, сучка, была явно разочарована: она рассчитывала на большее, когда рассказывала мужу, что Танька изменяет его брату с красноармейцем. Гораздо страшнее Ермиловых кулаков показались Таньке его слова и то спокойствие, с которым они были сказаны: «Если эта мразь из красной казармы к тебе еще раз приблизится, я его пристрелю»…

…Услышав Славку, она швырнула Полкану уже не мякиш, а мясные обрезки, чтоб не залаял. Она сама была как собака: умела узнавать его по звуку шагов. Даже шаги у Славки Горелика были такие, что Таньке в животе становилось жарко… Когда он был уже совсем рядом, она скользнула за калитку, прижалась к нему всем телом, вдохнула жадно запах табака, одеколона, костра, самогона и влажной от дождя гимнастерки и зашептала, поднявшись на цыпочки, в горячее Славкино ухо:

– Сегодня не надо… Нельзя нам сегодня в сарае… Ермил все знает…

Он отстранился, закурил папиросу, но спичку не затушил. Убрал с ее лица волосы, провел рукой по щеке, посветил догорающей спичкой на пальцы: они были в муке. Зажег вторую, поднес ее к Танькиному лицу.

– Это Ермил тебя избил? – спросил охрипшим от злости голосом.

– Не надо, Славка! – Танька молитвенно сложила руки под подбородком. – Не лезь, Ермил тебя иначе убьет… Это наши дела, семейные!

– Семейные, значит? – Горелик рванул из кобуры пистолет, отодвинул Таньку и пошагал через двор к избе.

Она осталась стоять у калитки, оцепенев. Ей было и сладко, и страшно, щекотно в животе оттого, что Славка бросился ее защищать. Полкан, увлеченный мясными обрезками, да и знакомый уже в общем со Славкой, лаять не стал, и Танька подумала, обругав себя тут же за греховную мысль: авось зайдет он в избу и прямо спящего Ермила пристрелит.

Из дома послышался детский плач, какой-то грохот, звон битого стекла, Марфин визг, выстрел. По звуку Танька поняла, что стреляли из охотничьего ружья. Не из пистолета. Она заскулила, но так и осталась стоять на месте. Тут ничего не могло помочь, кроме горячей молитвы.

– Спаси и сохрани его, Господи! Помоги ему, Господи!..

Господь был милостив и Таньку сразу услышал. Как только она стала молиться, он прислал на помощь Горелику нужного человека: решительным шагом к калитке приближался капитан СМЕРШ Степан Шутов.

– Мне нужно переговорить с Ермилом Сычом. У меня к нему…

– Скорее, товари-и-ищ! – заголосила истошно Танька. – Убивает он его! Убивает!

И тут же из избы, как бы в подтверждение ее слов, послышался еще один выстрел и крики. Товарищ Шутов выхватил «вальтер» и рванул в дом.

Негнущимися холодными пальцами Танька заплела волосы в косу, повязала платок и медленно, как во сне, пустая и как будто бесплотная, побрела следом за смершевцем, безучастно соображая: когда она увидит убитого Славку, ей очень захочется выть. А выть нельзя над ним – при Ермиле, при детях…

Но Славка сидел на лавке, живой, только кровь под носом и в углу рта. А у Ермила – ссадина на скуле и глаз заплывший. Ермила удерживал на полу, заломив руку за спину, капитан Шутов. У ног капитана валялось Ермилово ружье, за пояс небрежно заткнут пистолет Славки. Дети молча таращились сверху, с полатей. Нельзя при детях, сказала себе Танька, но все же не удержалась – сорвала с себя платок и бросилась к Славке:

– Тебе больно? Больно тебе? – Она скомкала платок и стала промокать ему кровь на разбитом лице.

Марфа, с завистью покосившись на Таньку, нерешительно стянула с себя платок и склонилась над мужем, мечтая проделать с ним то же самое, и чтобы он, как Горелик, благодарно и нежно мычал. Она была в исподнем, и под ночной рубашкой выпирал большой, как у беременной бабы, живот. Ермил брезгливо оттолкнул ее свободной рукой. Марфа тут же кинулась к Таньке, ухватила ее за косу и оттащила от Славки:

– Проблядовка ты! Девка гулящая! Дом опозорила!

Ермил поморщился, аккуратно сплюнул на пол под ноги Шутову и, косясь на лейтенанта Горелика, процедил:

– Забери отсюда кобеля своего, капитан. У нас нравы простые. Если кто позорит наш дом, тому пуля в башку.