Болото - Марьяна Романова

Когда она открыла глаза, Нечеловека рядом уже не было. Он всегда исчезал незаметно. Яна лежала на влажной прохладной траве, одна, на лесном перекрестке.

А где-то в деревне старуха Марфа стояла у окна, и биение ее сердца вместе с кровью разносило по ветхому телу тоску. Марфа пропиталась вся тоскою этой, как поролоновая губка, забытая под дождем. Умела бы плакать – выпустила бы немного со слезами, да вот только давно уже была ей неведома роскошь слез. Марфа не знала точно, что произошло, но сердце ее чуяло: беда случилась, беда грядет, быть беде.

Очередная суббота наступила, и в деревню приехала автолавка. Рада мрачно смотрела из окна на радостно возбужденную очередь. Мало развлечений в деревне. Рассматривать берестяные лукошки с диковинным вареньем и тончайшую вышивку на домотканых скатерках – это для местных что-то вроде похода в кино. На этот раз Яков особенно постарался – стол из кузова вытащил, разложил на нем товар, сам стоит рядом, посмеивается, бороду подкручивает, всем подошедшим медовуху бесплатно предлагает.

«Не к добру это все», – подумала Рада. Обычно он более сдержанно себя вел. Вроде и доброжелателен, но есть ощущение дистанции. А тут – елеем растекался перед всеми, кто обратил на него внимание. Приехал он не один – за прилавком поставил хмурую женщину средних лет с длинной пшеничной косой, а в кузове маячили двое мужчин, которых раньше Рада никогда не видела – оба рослые, как викинги, в расшитых красными узорами льняных грубых рубахах.

– Лариса! – крикнула она. – Из дома не выходи, семья твоя что-то опять затевает. И Яне передай, чтобы двери все заперла.

– А Яны нет нигде. Кажется, она с Мишенькой во двор вышла, – отозвалась Лариса.

Рада нахмурилась. В последнее время ее расстраивала дочь. У Яны всегда был характер трудный, с самого детства это были не отношения матери и ребенка, а как будто бы дрессировка опасного необъезженного коня. И проблемы у дочери всегда были странные какие-то, и конфликты, и вопросы.

– А если мертвых видишь – это сразу значит, что ты сумасшедший, да? – однажды ангельским голосом поинтересовалась пятилетняя Яна, когда они ждали очереди в переполненной детской поликлинике.

– Какая умная малышка! – умилилась какая-то старушка и попыталась Яну погладить по волосам.

Но та, с детства не любившая чужих прикосновений, увернулась, потом серьезно посмотрела на бедную женщину и сказала без улыбки:

– А вот вы скоро умрете – вы же старая уже. Вы будете к внукам своим приходить, чтобы знак им с того света подать? Чтобы они не боялись?

Рада была вынуждена дочку утянуть в другой конец коридора, а старушка что-то возмущенно ворчала им вслед.

Всю жизнь от дочери были сплошные проблемы. Ее странная одежда. Ее странные мысли. Ее странные друзья.

Рада втайне надеялась, что бесхитростность временной деревенской жизни успокоит мятежную, приведет ее в состояние если уж не священного наблюдателя, то хотя бы научит очарованию простоты. Сама она давно поняла, что простота – удел сложносочиненных, как бы странно это ни прозвучало. По сравнению с простотой-как-искусством все эти вычурные позы, все эти модные «я-не-такая-как-все» – мелко. Но нет – куда уж там. Даже в глухой деревне дочь вляпалась в историю – нашла себе в подружки полусумасшедшую соседскую бабку и целыми днями о чем-то с ней шепталась.

Был ли у самой Рады хоть один откровенный разговор с дочерью? Поделилась ли Яна с нею хоть раз чем-то, что казалось ей важным? В последнее время у них вообще не семья была, а вынужденное соседство. Яну можно понять – трудно жить с таким, как Сашенька, в одном пространстве и делать вид, что всем доволен. Может быть, отчасти ревновала Рада к старухе. Или просто не понимала – ну о чем там можно шептаться часами, полуграмотная бабка же, с серьезной дурнинкой к тому же. Хотя ревность – это и есть непонимание.

Вдруг она увидела дочь в окно. Яна, как ни в чем не бывало, стояла в толпе возле автолавки, еще и переговаривалась с кем-то, и на руках у нее был Мишенька. Сердце ухнуло вниз – ну что за человек, ну зачем же, как это возможно, что за болезненная тяга к селф-деструкции?

Лариса подошла со спины – тихо, так, что когда она заговорила, Рада вздрогнула:

– Ее надо вернуть. Нельзя ей там быть, с маленьким. Я схожу.

– С ума сошла? Сиди дома. Я сама.

Выбежала на крыльцо – дочь шла ей навстречу.

Яна шла к дому с таким лицом, что было ясно – беда случилась. Она находилась в том возрасте, когда большую часть времени кажешься окружающим совсем взрослой, но иногда почти растаявшее детство солнечным зайчиком пробегает по лицу. И люди удивляются – ну надо же, ростом под метр восемьдесят, а еще дитя дитем. Вот в тот момент Яна выглядела маленькой, с нее слетала вся ее самоуверенная спесь.

Все трое – Рада, Максим и Лариса, затаив дыхание, смотрели, как она быстро приближается, и никому не хотелось нарушать молчание, потому что каждый безошибочно понял, что в данный момент переживает ту последнюю минуту безмятежности, которая, возможно, больше никогда не случится. Такое вот было у Яны лицо.

Но вот она подошла, и она молчала. И тогда Максим спросил:

– Что с тобой?

И Лариса спросила тоже:

– На тебя кто-то напал?

А Рада спросила:

– А где же Мишенька?

И тогда Яна закрыла лицом руками и расплакалась, и это было страшно по-настоящему, потому что никто не видел ее слез с тех пор, как ей лет десять исполнилось. Всегда она оставалась спокойной, всегда, что бы ни случилось, и порой такая маска даже казалась Раде оскорбительной.

– Они его к болоту увели, – обреченно сказала Лариса.

А потом колени к груди подтянула, обняла их и монотонно раскачиваться начала. И все приговаривала: «Увели… Увели… Увели его к болоту… Увели…»

* * *

Старуха Марфа сердцем была крепка, ее ожидали годы среди живых. Как бы ни разъедала изнутри чернота, как бы ни надеялась она, уснув, не вернуться, сделать рывок и доплыть к другому берегу Стикса – но нет, ни одышки, ни скачков давления, только вот суставы хрустели, да спина ныла к дождю. Марфа всегда, кажется, знала, что однажды оборвет жизнь по воле своей. При этом в ней вовсе не было суицидального надрыва – этой одурманивающей жажды предела, которая иных заставляет сделать шаг с подоконника, в манящую пустоту, или нажать на курок приставленного к виску пистолета. Ей была чужда романтика заигрывания со смертью – особая романтика, недоступная большинству, червивая. У нее не было никаких идей по поводу возможной загробной благодати – и даже наоборот, ни на что хорошее она особо не рассчитывала.

Просто в один из вечеров того лета Марфа решила – беспафосно и твердо – начался отсчет ее последних минут. Это было решение холодного сердца, без единой микродозы тихой истерики. Просто определила нужный час и теперь готова была сделать все, чтобы переход в мир теней был именно таким, как ей удобно.