Проклятый дар - Татьяна Корсакова

– Не забывается? – спросила бабка Шептуха насмешливо.

– Нет. Я уже сколько раз порывался сюда вернуться, поговорить. Но как вернуться, когда топь кругом? Ребят местных даже просил, чтобы провели, только они не хотят на болото соваться. Фашистских пуль не боятся, а болота боятся. Странно.

– Не странно, а страшно. Местные страх этот шкурой чуют, потому лишний раз Морочь стараются не тревожить.

– Морочь? Что это вообще такое, бабушка? – Голос Алеши стал громче, азартнее. – Это место какое-то особенное?

– Как знать. – Ася не могла видеть, но точно знала, что бабка Шептуха пожала плечами. – Может, и место, а может, и еще что. Морочь – она Морочь и есть. Живых морочит, мертвых не отпускает…

– А как же вы? Не страшно жить прямо посреди топи?

– Меня она не тронет. Уговор у нас…

Асе уже и самой стало интересно, какой такой уговор, даже боль вроде как притихла, но тут бабка Шептуха отдернула занавеску, спросила насмешливо:

– Давно проснулась? А что ж голос не подаешь? Подслушиваешь?

Ася хотела сказать, что и не думала подслушивать, что просто не хотела мешать разговору, но не успела – за спиной старухи появился Алеша.

– Ася! – Он всматривался в ее разбитое лицо, несомненно, страшное и неузнаваемое, и улыбался счастливой улыбкой. – Ася, как ты?

– А что ей станется? – усмехнулась бабка Шептуха. – Я ж говорю – девка двужильная, быстро на ноги встанет. А что шкуру ей эти ироды попортили, так ты ж ее не за шкуру любишь. Да, Алешка? – Она продолжала смотреть на залившуюся краской смущения Асю, а вот гадюка с тихим, вроде как угрожающим шипением обернулась к Алеше.

Что он скажет? Как ответит на этот такой нескромный и такой важный вопрос? Отшутится или вовсе не станет отвечать?..

– Я ее всякую люблю. – Алеша не смотрел ни на гадюку, ни на бабку Шептуху, он не сводил взгляда с Аси. – И любить буду, если она… если ты, Ася, позволишь.

Теперь уже от нее ждали ответа, а она не могла ничего сказать, лежала, затаившись, чтобы не вздохнуть, боясь спугнуть то светлое и яркое чувство, которое не помещалось уже в душе и светом своим заполняло всю избушку.

– Ох, молодые, – сказала бабка Шептуха с какой-то особенной, светлой грустью. – Поговорите уж, а я пока за водой схожу. Кончилась у меня вода…

Они так и не поговорили. И не потому, что не захотели или не смогли, просто обоим вдруг все стало ясно без слов, и свет, уже не помещающийся в избушке, искрящейся волной выплеснулся наружу, растекся над болотом, прибивая к земле поднимающийся туман.

Бабка Шептуха была права: Ася выздоравливала очень быстро. Может, из-за собственных скрытых сил, может, из-за целебных отваров, а может, из-за того светлого и яркого, что наполнило ее жизнь новым смыслом. Алеша не уходил, ждал, когда Ася поправится окончательно. Теперь, когда все самое важное они друг о друге знали, исчезли смущение и неловкость, а будущее казалось таким же ясным, как их новорожденная любовь. И даже туман, уже которые сутки жадно клубящийся вокруг острова, не мог погасить горящий в их сердцах свет.

Только бабка Шептуха с каждым днем становилась все мрачнее и тревожнее, бормотала что-то неразборчивое, надолго уходила в туман, а когда возвращалась, поглядывала на Асю с Алешей с непонятной мрачностью. Может, устала от таких гостей?..

– Уходить вам нужно, – сказала она однажды вечером. – Завтра на рассвете. Ты дорогу найдешь.

Ася всмотрелась в льнущие к мутному окошку тени. Теперь, когда она знала, кто это, было уже не так страшно, главное, с наступлением темноты лишний раз не глядеть в окно. А Алеша видит только опостылевший уже туман. Это хорошо, но как же они пойдут через туман? Куда пойдут? В партизанский отряд?..

– Не будет завтра тумана. – Бабка Шептуха рассеянно погладила гадюку по голове. – Сегодня на ночь останетесь одни. Аська, дверь за мной запри и про соль не забудь. Алешка твой спит уже, я его багульником напоила. Разговор у меня к тебе есть, ему про тот разговор знать не нужно.

Ася обернулась: Алеша и в самом деле спал, положив курчавую голову на скрещенные на столе руки.

– А вы, бабушка? – спросила она упавшим голосом. – Как вы ночью в тумане?

– За меня не бойся. – Старуха улыбнулась и вдруг, всего на мгновение, сделалась молодой и ослепительно красивой. – Что со мной станется? – Она подалась к Асе, перешла на едва различимый шепот: – Не ходи больше на болото, девка. Не отпустит она тебя в другой раз. Вижу, силой ей с тобой уже не сладить, но она хитрая, она людские слабости знает, найдет и в твоей душе лазейку.

– Какую лазейку? – Ася уже не спрашивала, о ком речь, понимала без лишних слов. Теперь она чувствовала Морочь едва ли не так же хорошо, как и бабка Шептуха.

– Знаю я какую, да толку! – Старуха пожала плечами. – Тут тебе самой решать, как быть. Я в молодости оступилась, поверила ее посулам. Да только обманула она меня, Аська, жестоко обманула. И тебя обманет, если поверишь.

– Зачем я ей? Зачем ей такие, как мы?

– Сила в нас. Ей без этой силы не жить, вот и заманивает… Ненавидит лютой ненавистью, злобой исходит, но убить не может. Голодная она всегда, жадная до людских душ… – Бабка Шептуха надолго замолчала, а когда заговорила, голос ее сделался сиплым и незнакомым: – Уговор у меня с ней, я уж и забыла, сколько лет. Подстерегла она меня в лихую годину, когда я от горя хотела руки на себя наложить, посулила чудо, но и цену запросила немалую. Я согласилась. И знаешь, чем уговор тот закончился, Аська? Нашла она, проклятущая, способ уговор обойти, а вот я из дрыгвы вырваться так и не смогла. Привязала она меня к себе, силами моими кормится, как пиявка. А мне одно только остается: заблукавшие души в болоте собирать да дорогу им показывать. Стало быть, и я лазейку нашла, чтоб ей адпомстить[11], но то, что сделано, за что слез пролито столько, что целое озеро можно наполнить, мне уже никогда не изменить. Не повторяй моих ошибок, Аська, не верь ей, проклятущей!..

Они еще немного посидели, помолчали каждая о своем, а потом бабка Шептуха встала из-за стола, коснулась пальцами Асиной щеки и сказала:

– К утру я обернуться не поспею. Не дожидайтесь меня, как солнце встанет, уходите. Даст бог, свидимся еще.

– Бабушка, – Ася всхлипнула, накрыла ее ладонь своей, – спасибо вам.

Старуха покивала головой, улыбнулась на прощание и, уже стоя на пороге, повторила:

– Не верь ей, внучка. Даже если посулит такое, чего никто другой не даст, все равно не верь. Обманет…

* * *

Коньяк закончился как-то совсем неожиданно, а хмеля ни в одном глазу. Матвей и рад был бы упиться до потери сознания, да вот никак не выходило. Он закурил последнюю сигарету, сквозь дымное облачко посмотрел на Ставра, спросил устало: