Ведьма полесская - Виталий Кулик

Но ушлый Василь начал с другого боку:

— А вот ещё я слышал, дед, что ты, когда в примах был, целовался со своим соседом. Вот в это мне больше верится! Да и люди не всегда же врут, — допекал он деда Лявона.

— Ай, ну што ты, Василь, мелешь! Якое там «цалавався»? Типун тебе на язык! Небось слыхал звон, да не вразумел своей конопатой башкой про што он! — заерзал на бревне задетый дед Лявон.

— Ну, так ты и объясни вот нам, что там у вас получилось. А то ведь люди любят всё перевернуть. Я про что слыхал, про то и спрашиваю. И вообще, я сильно доверчивый человек. Всему верю. А может, и не брешут люди… — как бы рассуждая, Василь хитро зыркнул на Лявона. — Ну, признайся, дед, целовался с соседом?

— Ещё как брешут твои люди! И всё было не так, как говорят! — чуть ли не кричал Лявон, потому как уже начал сильно нервничать.

— А откуда нам знать, как у вас там было? — всё больше подбивал Василь деда, чтобы тот рассказал об одном из самых комичных своих приключений.

— Я вот знаю только то, что люди рассказывали: заманил соседа в хлев, и обниматься к нему лез. Да-а-а, и чего только на свете не бывает! Удивил ты меня, дед, удивил! И с виду вроде нормальный, а вот глянь ты…

Все собравшиеся у костра обратились во внимание, лишь хитренькими смешками нарушая разговор Василя с дедом. А Василь после своих слов и вовсе брезгливо поморщился и даже отодвинулся подальше от Лявона. Дед этого уже не стерпел.

— Хватит почитаемых людей оговаривать! Ты лучше расскажи всем, как сам спьяну к старухе Базылихе лез! Што?! Скажешь брехня?! — старик не на шутку распалился и уже аж ерзал на месте.

Все, конечно же, слышали историю, как в стельку пьяного Василя занесло к старухе. И что ему тогда стукнуло в голову, он и сам потом сказать не мог, но показалась ему в тот момент Базылиха писаной красавицей. И чуть дело до греха не дошло, да вовремя молодец спохватился, когда старуха гвалт подняла. А потом, проспавшись, уже почти ничего и не помнил, но долго ещё прятал стыдливо глаза и избегал острых на язык односельчан. Поначалу злился, когда напоминали ему то похождение, а ещё спустя некоторое время лишь отмахивался рукой да со смехом всё на беса сваливал.

Но, по сравнению с приключением деда Лявона, эта история относилась к цветочкам.

— Ладно, дед, признаю, было дело: напился, а ещё и бес попутал, вот и занесла нечистая не туда, куда надо было, — миролюбиво сдался Василь, хотя об этом постыдном поступке ему неприятно было вспоминать. — Но и ты тогда рассказывай, как всё на самом деле было, чтоб потом кривотолки не ходили.

Что ж, Василь не отнекивался, и деду, хочешь, не хочешь, а придётся объяснить этой саранче, из-за чего такая молва пошла. Да он и так, без всяких намёков, в который уж раз рассказал бы эту историю.

— Ладно, слухайте и запоминайте! И штоб не было больше сплетен всяких, — сдался наконец дед Лявон.

Все как по команде живо зашевелились, усаживаясь поудобнее. Вокруг костра быстро установилась тишина, готовая жадно поглощать в себя каждое произнесённое слово.

— А приключилось такое вот дело, — начал дед Лявон. — Давно это сталось… вас тогда и в помине никого ещё не было. Был я тогда уже вдовцом. Помыкался малость, да и пошёл к одной молодице жить.

— В примы, — подсказал Василь.

— Ну нехай буде «в примы», — раздражённо согласился Лявон; он готов был убить Василя за издевательские выпады. — Ну, так вот… Ага. Аксиньей её звали. Молодица ядрёная была, кровь с молоком баба. Хоть чуть и постарше меня была, но уж шибко пышные формы имела. Вот и позарился я на них. Многие мужики даже завидовали мне. И детишки её не помехой мне были. Двоих она тогда растила. Сперва жили мы, не тужили. Землица непоганая была, огород был, молоко и сало были, хлеб смачны пекла. Я во всём ей помогал. Хлев соломой перекрыл, на хате крышу подправил. Сена накошу, скотинку покормлю. Она тоже баба хозяйственная была. Насчет этого ничего худого сказать не могу. Что серпом могла жать, что на кроснах ткать, что в печи сварить — всё умела. Вот тольки дюже знойная оказалась. Мужики заглядывались на неё, а ей это сильно по душе приходилось. В общем, глаз да глаз за ней потребен был.

И была тады у нас корова. С виду — корова як корова. Молоко добре давала. Но уж шибко норовистая была. И хитрая! Точно, вся в хозяйку! А подоить её одна только Аксинья и могла. Никого другого и близко к себе не подпускала. Если придётся, то наши мужики все могут корову подоить, ну а я что, хуже всех? Попробовал несколько раз подоить, кали женка на барщине была, — с лихвой горя тяпнул. То хвостом мельтешит, то ногой по даёнке[25]взбрыкнёт, а то и вовсе убежит со двора.

И вот в один из летних деньков забегает к нам кума. Говорит, грибы пошли расти и зовёт Аксинью мою завтра с утра в лес идти. Ну, та и согласилась. Пошли они утром за грибами, а я по хозяйству корпаюсь. Вот уж и обеденное время подоспело. Коров на дойку пригнали, а грибников всё нет. Подождал я ещё немного, да и решил сам подоить эту шельму рогатую. А чтобы задурить скотине башку её хитрую, дай, думаю, тоже зраблю по-хитрому. Ну не может же такого быть, чтоб человек не перехитрил скотину! В общем, взял я, да и переоделся во всё Аксиньино. И хусткой обвязал голову, чтоб бороды не видать. Одни вочы оставил. И даже тряпок за пазуху напихал. У Аксиньи-то цыцки были — ого-го! Без них рогатая бестия сразу распознала бы подвох.

Подошёл я, значит, к хлеву, перекрестился, открываю ворота. Гляжу — рябая шельма таращит свои глаза на меня и аж жевать перестала. Видно, всё же заподозрила что-то. Ну, я вихлястой походкой прошёлся перед её мордой и думаю: пора за дело, пока она ещё до конца не допетрила что к чему. Только нагнулся к вымени, а на меня сзади кто-то прыг и давай сподницу[26]задирать. Я от переполоха аж онемел. В хлеве-то ворота прикрыты! Притемно! Не разобрать: хто да што! Думал, што чорт яки напал. А этот чорт уже и за пазуху норовит залезть. А я всё никак скумекать не могу, што ж это происходит: прицепилось што-то сзади и пытается задавить меня! И только когда тот «чорт» заговорил, да ещё и целоваться ко мне полез, до меня всё и дошло! Сосед! Пыхтит и разворачивает меня к себе. Это, наверное, штоб поцеловать. И таким это томным голоском: «Аксиньюшка, люба моя, я уж истомился с самого утра в хлеву тебя ожидать». Ну, думаю, вот и дождался!

— Дед, а что корова? — зная эту историю, Василь всё не унимался и задавал наводящие вопросы. Ему также приходилось покрикивать на тех, кто слишком громко хохотал и мешал слушать дальше.

— Хм, а што корове? Она таращилась удивлённо на нас, а у самой морда такая довольная была, што мне так и хотелось дать ей по той наглой морде даёнкой. Не её ведь за вымя таскали! Но сначала, думаю, надо с этим соседом разобраться. А как я с ним разберусь? Он на голову выше меня, да плечи, што в ворота еле пролазят. Ну, вот я тогда и решил, што одолеть я его в жисть не одолею, а вот огорошить — попробую. Увернулся, значит, я от его слюнявых поцелуйчиков, да и опустил хустинку с лица своего. А он-то всё ещё у меня за спиной. И никак, кобель, не поймёт, отчего это Аксинья упирается. По всему видать, не впервой корову вдвоём доили. Может, та и молока много давала, што для неё такие представления устраивали. Ага… на чём я там остановился? — переспросил Лявон.