Рыбак - Джон Лэнган

Хелен продолжала говорить. Лотти слышала ее – вблизи и одновременно будто бы издалека. Она находилась как бы над этой циклопической сценой, будто паря над волнами на воздушном шаре. Теперь она поняла, что воды океана были переполнены, буквально кишели какими-то странными существами, зависшими на поверхности. Их тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч… она не могла сказать, сколько, ибо куда ни глянь – они везде, во всех сторонах. Вглядевшись, Лотти поняла, что это головы – головы людей, погруженных в воду по самую шею. Как если бы случилось самое масштабное кораблекрушение в истории и сейчас она лицезрела выживших; только вот эти выжившие не бились и не кричали, как могли бы люди, боявшиеся за свою жизнь. Лотти подумалось, что они уже мертвы – что перед ней море, полное трупов. Она пригляделась к одной из девушек – и зрение обострилось, будто к глазам приставили бинокль. Лицо тонущей обрело ясные черты: она явно замерзла, глаза ее были широко раскрыты, прядь жирных водорослей запуталась в ее неубранных волосах. Ее кожа стала алебастрово-белой, а губы были уже синюшные, но при этом всё еще двигались. Она что-то говорила – низко, монотонно. Сосредоточившись, Лотти смогла различить слова:

– …Хочу, хочу убить их, ненавижу, с того самого дня, как эта тупая свинья, моя драгоценная мамаша, забеременела – разве они все не отвернулись от меня? Да ведь их еще и целых две. И мне с ними теперь возиться, я им как третий родитель, моя жизнь теперь не стоит ничего, все, что мне дорого, – ничего не стоит для них; они ведь такие маленькие, такие хрупкие, я держу их в руках – и думаю: такие мягкие, подрагивающие, как куколки, и на самых кончиках пальцев – я чувствую! – такое желание, такой зуд просто взять одну из них за эту крохотную хлипкую шейку и свернуть ее к чертям собачьим, взять нож – и в одной из них сделать дырку. Я ведь если играла с ними, то сама – пихала, сжимала, синяки ставила, а потом матери говорю: да это ведь они сами, мелкие, неразумные, тупые, они сами упали да ушиблись…

Тут-то Лотти и поняла, что слушает саму себя – свои собственные садистские мысли о Гретхен и Кристине; и страшно не только это, страшно еще и то, что соседние «плавающие головы» – это ее семья, зажатая со всех сторон тесным кольцом бабушек и дедушек, дядюшек и тетушек, двоюродными и троюродными братьями. Все лица застыли, став почти что неотличимыми друг от друга бледными масками, и каждый тонущий вел собственный монолог. Клара сожалела о том, что так и не осмелилась затащить того сапожника, бредущего мимо дома каждую неделю, в постель – он высокий, большие руки и ноги, не говоря уже о шнобеле, быть может, хотя бы он сможет ее удовлетворить. Райнер плевался ядовитейшей желчью в идиотов, окружавших его, скоморохов, которых он вынужден был теперь терпеть рядом с собой; ведь никто не понимал его идей – над всеми довлели мелочные страстишки и сиюминутные желания, хотя, честно говоря, даже самый тупой его коллега превосходил умом любую женщину из его злосчастной семьи… впрочем, стоит ли ожидать иного, когда у тебя на руках целый дом баб? Гретхен, подобно Лотти, желала быть достаточно сильной и смелой для того, чтобы положить подушку на лицо Кристины и снова стать младшенькой, самой первой любимицей. Кристина размышляла о том, что будет, если поджечь конуру собаки, что пугала ее своим лаем всякий раз, когда она шла мимо; да и потом, почему бы на пару с псиной не поджечь и старую полоумную хозяйку, вечно смеющуюся над ее испугом?..

Все эти злые слова кажутся Лотти муравьями, набивающимися в самые уши. Ее голова закружилась, она прижала к ушам руки, но уже слишком поздно – муравьи добрались до мозга и стали пересчитывать тоненькими лапками ее извилины. Отдалившись от вод и теряя волшебную остроту зрения, она взмыла выше самых высоких волн. То не океан ревет, вдруг поняла она, то величественный нестройный хор голосов завывает мрачную песнь о гневе, боли и разочаровании. Она повисла где-то в ионосфере, всё слушая глас Хелен, вещавшей из мрака, и воды морские вдруг устремились к ней. Они волновались и бушевали, будто мир вдруг стал гигантским котлом, дышащим из-под приоткрытой крышки паром. Людей в этом котле разбросало по сторонам… Но даже это, насколько могла видеть Лотти, не заставило их умолкнуть. Что-то приближалось. Лотти чувствовала, как что-то поднималось, рассекая океан надвое, из невообразимых глубин. Лотти слышала, как поднимался голос Хелен, чувствовала куль с миндалем, прижатый к груди. Что-то надвигалось – Лотти видела, как очерчивался все яснее контур существа, что было больше, чем все, что она повидала за жизнь, больше, чем тот корабль, что привез ее в Америку, больше, чем Бруклинский мост, чем плотина, которую ее отец помогал строить. Монстр приближался, увеличивался в размерах, покуда не раздробил поверхность океана, и первое, что увидела Лотти, – пасть, титаническую горловину, что была утыкана похожими на крюки зубами, каждый размером с дом. Водопады низвергались в это вечно голодное горло, и сотни людей исчезали в нем. То была будто бы пасть огромной змеи – твари из древних мифов, столь большой, что обернуться вокруг земного шара и тяпнуть саму себя за хвост ей ровным счетом ничего не стоило бы.

Лотти видела, как этот огромный рот захлопывался, как рваные его края бежали навстречу друг другу, и понимала, что, когда их встреча произойдет, она будет поймана и утащена в то место, которое это чудовище зовет домом. Она пробовала подняться выше, в безопасную высь, но у нее не получалось – она и так была настолько высоко, насколько возможно. Хелен кричала, а монструозные челюсти всё приближались – сам размер твари грозил уничтожить Лотти, задуть ее, как свечу на ветру. Напрягшись, Лотти нажала на куль с миндалем так сильно, как только могла, и мгновенная вспышка боли спасла ее. Не думая, она сжала куль, замахнулась им и швырнула изо всех сил на звук голоса Хелен. Челюсти выросли по обе стороны от нее – каждая выше любого из существующих зданий, – и тут куль угодил аккурат Хелен по лицу.

Безумный речитатив мертвячки прервался. Титанические челюсти, черный океан и сонмы его насельников исчезли в мгновение ока. Лотти снова вернулась в затемненный шкаф; вся сила ушла из нее, и она приникла к стенке. Вобрав в себя полные легкие воздуха, подпорченного зловонием Хелен, Лотти услышала, как вновь забилось ее сердце – с такой силой, что кажется, еще немного, и ее им попросту стошнит.

Нутро шкафа вращалось вокруг некой незримой оси, и она закрыла глаза. Если это и помогло, то лишь немного. Она услышала, как Хелен шаркающей походкой движется к ней, и сделала то, что стоило сделать уже давно: начала кричать – так громко и так долго, как только могла. Когда Хелен запечатала ей рот холодной и мокрой ладонью, Лотти принялась бить по ней руками. Мертвячка не осталась в долгу, колотя ее головой о стенку шкафа. Фейерверки вспыхивают где-то в глубине сознания Лотти, и она то падает в краткосрочные обмороки, то возвращается обратно. Кто-то стал стучать в дверь шкафа, кричать, чтоб ему открыли, – этот голос быстро перерос в хор голосов, в числе которых была и Клара. Хелен зашипела, но не на своем тлетворном наречии, а просто выказывая досаду. Подняв Лотти в воздух, она обернулась к двери, не обращая внимания на отчаянное сопротивление своей жертвы.

– Он ждет, девочка, – произнесла она. – Он всегда будет тебя ждать.