Цыганское проклятье - Татьяна Форш

– Да местные наваляли, – отмахнулся Макс и пошутил: – Там, «куда запропастились»… А если честно, пострадали из-за девушки.

– А книга эта – дневник Русалова, – сказал Федор. – Мы ее ненадолго одолжили…

– Интересно… – Петр задумчиво покусал губы и посмотрел на светлеющее окно. – Давайте обо всем этом поговорим завтра! Спать осталось часа четыре.

– Наконец-то! – Кир, не раздеваясь, довольно растянулся на матрасе и закрыл глаза: – Считайте, что меня уже с вами нет.

Федор смотрел, как друзья ложатся спать, но продолжал сидеть, не выпуская из рук дневник.

– Ты чего? – Макс скинул на пол джинсы и присел на краешек матраса. – Спать не хочешь? А завтра как будешь? Съемки с утра.

– Макс, дай мне свечку, – вдруг попросил Федя.

Тот сонно посмотрел на дневник, затем на друга и выразительно покрутил у виска.

– Ну, ты точно – ку-ку! – Заглянув в стол, он выудил свечку, поджег и протянул Федору: – На. Только смотри, не спали нас! – улегся на матрас и, уже засыпая, восхитился: – А ты точно двинутый!

Федор оглядел посапывающих друзей, примостил свечку на табурет и с каким-то странным волнением открыл дневник на первой попавшейся странице.

1896 год. Силантий Русалов.

Зверь застыл в дюжине локтей от него. Припал на передние лапы, оскалился, но нападать не спешил.

Страха не было. С такого расстояния болт арбалета пробьет волчий череп как спелый арбуз. Надо только выждать момент, иначе не получить удовольствия от охоты.

Зверь нервничал, шерсть на холке вздыбилась, рык стал настойчивым и громким. У мужчины на лбу выступила испарина. Это плохо. Волчий нюх необычайно остер, а уж страх они чувствуют за версту. Что же зверь медлит? Почему не нападает? На мгновение мелькнула мысль спровоцировать волка на бросок, но этак можно испугать коня. Пусть верный Буян приучен к охоте и ведет себя спокойно, но рисковать не стоило.

За этими мыслями он едва не пропустил момент, когда волк атаковал. Он распластался в прыжке, оскалив пасть, из которой падали хлопья пены.

Мышцы охотника сработали сами, палец дернулся, и тяжелый болт арбалета, со свистом разрезав воздух, нашел цель. Зверь взвизгнул, как самый обычный пес, и рухнул к копытам Буяна. Вороной конь покосился на поверженного врага и презрительно фыркнул.

Осень в этот год пришла рано. Сентябрь еще только начинал красить деревья в позолоту и охру, а по утрам уже поскрипывал лед в мерзлых лужицах и на ветках серебрился иней. День катился к закату, в лесу темнело рано. Силантий даже не заметил, как на землю упали сумерки, будто кто-то покрывало накинул.

– Эх, Буянушка, – всадник потрепал коня по загривку, – не та нынче охота. Думы мои не здесь, а далеко в Петербурге. Как там моей доченьке, Марьюшке, с дедом и бабкой живется? Люблю ее беззаветно. Скорее бы свидеться. Слышишь меня, Буян?

Конь успокаивающе пофыркал, точно понимал речь хозяина, и вдруг настороженно замер истуканом каменным, только ушами прядет. Дурной знак. Силантий не был трусом, но сейчас все его тело сковал мороз. Да не тот, что крепчал с каждым часом, другой… Словно чары наложили, что пошевелиться не дают.

В серой мгле стали загораться зловещие угольки глаз. Закружились в страшном танце, завораживая смертельной красотой. Волки подступали бесшумно, даже листва не шелестела под их мягкой поступью.

Звенящую тишину разорвал леденящий кровь вой. Буян заржал и встал на дыбы. Волки, словно только этого и ждали, кинулись к всаднику. Одного Силантий успел сбить из арбалета, еще одному жеребец размозжил череп копытом. Но их все равно было еще слишком много. Серое кольцо, переливающееся золотистыми огоньками глаз, начало смыкаться. В ушах стояло злобное рычание.

– Прощай, Буянушка, и прости за все.

Всадник, перезарядив арбалет, соскочил с коня, и вот еще одна туша упала замертво.

Арбалет Русалову достался от отца, а тому – от деда. Таким оружием уже почти не пользовались, но Силантий никак не мог отказать себе в удовольствии почувствовать мощь предков, их злость, азарт. Вырезанный из черного дерева, украшенный серебряным кружевом, он был похож на смертоносный цветок, что выстреливает ядовитыми иглами. Арбалет ложился в руку, срастаясь с ней в единое целое, и еще никогда не подводил своего хозяина. Потому Силантий не признавал ружей и винтовок, хотя и не раз становился объектом насмешек со стороны приятелей. А маменька хваталась за сердце всякий раз, когда они с отцом собирались охотиться.

Родителей давно нет, а он и сейчас слышит обеспокоенный голос матушки:

– Матвей, ты чему сына учишь? Может, завтра на медведя с голыми руками его пошлешь?

– Жизнь пострашнее охоты будет, потому как сам дичью можешь оказаться, – грозно отвечает отец, хотя уголки его губ предательски дрожат и тянутся вверх. – Не всегда при нем будет оружие, потому надо уметь обороняться. И не перечь мне, Анастасия!

А может, вовсе не чудятся голоса. Может, он так близко к черте подошел, что почивших слышит?

И такая вдруг злость захлестнула сердце, прибавляя сил и нетерпения. Да что же он раскис, как тесто в бадье? Тому ли его отец учил? Разве можно вот так взять и сдаться, не попытавшись даже? Ну уж нет! Свою жизнь он за грош не отдаст!

Волки подобрались совсем близко. Силантий без труда вычислил вожака в стае – белого крупного волка с порванным ухом – и нацелил на него острие арбалетного болта.

– Я тебя винить не могу, ты зверь, и ума у тебя вовсе никакого, одни инстинкты. Да только драться буду до последней капли крови.

Вожак, казалось, понимал его, склонил голову набок, только оскала не спрятал. Но и нападать не спешил.

– Ах ты, тварь бестолковая, – Силантий усмехнулся и перехватил поудобнее арбалет, – неужели разумеешь, о чем толкую?

Волк зарычал и шагнул вперед.

Вот она, настоящая охота. Теперь и он может стать жертвой. И здесь уже кто кого. Шансы на спасение хоть и не равны, но вот именно сейчас он счастлив по-настоящему. Один против целой стаи.

Палец привычно лег на спусковой крючок и… ничего, осечка.

Волк рванул вперед и, ударив лапами в грудь, уронил человека на покрытую палой листвой землю. В лицо ударило горячее дыхание. Тяжесть звериного тела не позволяла вдохнуть полной грудью.

– Ну же, рви меня! – Голос вырывался сдавленным хрипом. В последний миг Силантий все же испугался и прикрыл глаза. Тут же левый бок обожгла боль, а потом вдруг стало легко. На грудь больше ничего не давило.

Неужели он умер? Так вот как оно бывает? Только что было мучительно тяжко от навалившихся волчьих тел и вдруг – свободен? Словно паришь. Паришь? Не-ет! Не это испытывал сейчас Силантий. Бок жгло и дергало, в спину впились острые камни и ветви. А еще было очень холодно. Но мертвым не бывает холодно! Тогда что же это? Что с ним?