Монстролог. Кровавый остров - Рик Янси

– «А станешь искать упавшую звезду, – сказал монстролог, – так найдешь лишь смердящий студень, что, пролетая над горизонтом, на миг принял чарующее обличье».

Слезы жалости сверкали в его глазах. Оба они плакали – чудовище и человек, упавшая звезда и тот, кто ее искал.

«И когда я сойду на берег Кровавого Острова, чтобы водрузить флаг завоевателя, когда покорю вершину бездны и найду то, чего мы все и страшимся, и жаждем, когда обернусь взглянуть в лицо Безликому, чье лицо я увижу?»

Человек опустил ружье до уровня глаз чудовища.

Мы нашли Гишуб таким же, каким оставили: всеми покинутым городом мертвых. Прежде, чем жизнь вернется сюда, должны были пройти годы. Павших сожгут, их пепел вернут в землю, из которой они некогда вышли, дома опустошат и очистят, и новое поколение выйдет в море за жатвой. Жизнь вернется. Она всегда возвращается.

Мы ждали Аваале. Я не сомневался, что он вернется. Все имена что-то да значат, сказал он мне. Мы сидели в удлиняющейся тени «драконьей крови», и солнце, жирея, клонилось к горизонту, а в воздухе был разлит золотой свет. Его лучи плясали на листьях, тихо поющих над моей головой. Я глядел вниз, на море, и видел, как на краю мира балансирует корабль о тысяче парусов. Мой отец нашел способ исполнить свое обещание – через невероятнейшего из людей.

Рука этого человека обняла меня за плечи, и он проговорил мне на ухо:

– Я никогда больше тебя не оставлю, Уилл Генри. Я никогда тебя не брошу. Пока я жив, я буду за тобой присматривать. Как ты вывел меня из тьмы, так и я уберегу тебя от нее. И если прибой захлестнет меня, я подниму тебя на плечах; я не допущу, чтобы ты утонул.

То был миг его триумфа. Миг, когда он обернулся, чтобы взглянуть в лицо тому, чего все мы страшимся – и все мы ищем.

Я почти слышал его – флаг победителя, хлопающий на легком морском ветру.

В сумерках мы спустились на берег. «Дагмара» стояла на якоре между мокрым песком и горизонтом, а от нее прилив мчал шлюпку, чтобы отвезти нас домой.

– Аваале? – произнес я.

– Он может и не приехать, Уилл, – сказал доктор. – Кернс мог оказаться прав.

Я подумал о человеке, высившемся, как колосс в падшем мире, баюкавшем на руках ребенка, говорящем голосом, подобным грому: «Милосердие – это не наивно. Цепляться за последнюю надежду – не сумасшествие и не глупость. Это – сама суть человечности».

– Нет, – сказал я. – Правы оказались вы, доктор.

Я показал на восток, где по линии прибоя вышагивал босоногий человек, великан, чья темная кожа сияла в последних лучах угасающего солнца. Даже издалека я видел его широкую улыбку. Я знал, что означала эта улыбка. И он, жестокий пират, на чьем сердце больше не лежало бремени, поднял руку и помахал нам с ребяческой радостью.

От Сокотры до Адена, и потом от Адена до Порт-Саида, где Фадиль сдержал обещание, задав пир из фасиха и кюфты и представив меня своим дочерям-двойняшкам, Астарте и Дендере. Он сообщил им, что выйти за Офоиса, подопечного Михоса – стража горизонта, не худшее, что они могут сделать. Возможно, я покинул Порт-Саид помолвленным с одной из них; я не уверен.

Перед тем, как сесть на пароход до Бриндизи, Уортроп отбил в Нью-Йорк телеграмму:

«МАГНИФИКУМ НАШ ТЧК»

– Магнификум наш? – повторил я. Я испугался, что мой наставник утратил рассудок.

– Ну, он точно не у русских! – с улыбкой сказал монстролог. – Мы «вырвали клыки» ужасному чудищу, – он похлопал по своему чемоданчику. – Надеюсь, ты способен оценить иронию этого, Уилл Генри. Здоровая ироничность – лучший способ остаться в своем уме в мире, который чаще всего безумен; настойчиво ее рекомендую. Но все равно нас не встретят как героев, не будет ни наград, ни парадов в нашу честь. Победа над Тифеем останется невоспетой. Провал для Пеллинора Уортропа. Триумф для монстрологии, – затем он поправил себя, – нет. Для человечества.

Через Средиземное море мы добрались в Бриндизи, где сели в поезд до Венеции. Доктор послал меня с особым поручением, которое оказалось весьма непростым для тринадцатилетнего мальчика. «Даже не думай насчет пассажиров первого класса. Ступай сразу в третий. Богатство створаживает молоко человеческой доброты, Уилл Генри». В итоге я сумел одолжить искомый предмет у индуса, эмигрировавшего из Бомбея.

– Вообще-то я не суеверен, но это может принести мне удачу, – признался Уортроп, усаживаясь. Он ослабил воротник сорочки и вздернул подбородок. И не спускал глаз с бритвы, блестевшей у меня в руке. – А теперь аккуратно. Если ты меня порежешь, я очень рассержусь и отправлю тебя в постель без ужина.

Он изучил результат моих трудов в зеркале и объявил его достойно исполненным.

– Поискать мне цирюльника в Венеции? – вопросил монстролог вслух, пропуская между пальцев отросшие до плеч кудри. Затем он пожал плечами. – Не стоит торопиться, правда?

Когда мы прибыли в Венецию, давно уже пробило девять часов вечера. Темные воды каналов сверкали, как бриллиантовые ожерелья, и воздух был влажен от собирающегося дождя. Я узнал в посетителях клуба тех же людей, что и не одну неделю назад, словно они и не уходили, словно время в Венеции застыло.

Может, так оно и было на самом деле. Доктор заказал выпить тому же коротышке-официанту с лицом бассет-хаунда, Бартоломео вышел и уселся за пианино в знакомых черном сюртуке и насквозь пропотевшей белой сорочке; дверь у сцены отворилась, и появилась Вероника Соранцо в вылинявшем алом платье, таком же, как то, что она отдала моему наставнику. Бартоломео энергично играл, Вероника отвратительно пела, а Пеллинор смотрел в восхищении. В конце песни она подошла к нашему столику, поприветствовала его пощечиной по свежевыбритой щеке, обругала bastardo[154]и idiota[155], и Бартоломео рассмеялся со сцены.

– Ты так и не ответила на мою телеграмму, – сказал ей доктор.

– А на сколько моих писем не ответил ты? – парировала она.

– Я думал, что ты умерла.

– Я боялась, что ты жив.

– Имей терпение.

Вероника против воли рассмеялась.

– Чего тебе нужно, Пеллинор? – спросила она. – За каким чудищем ты на сей раз гоняешься?

Он прошептал ей что-то на ухо. Я заметил, как Вероника вспыхнула под толстым слоем грима.

– Но почему, Пеллинор? – спросила она.

– А почему бы и нет? – со смехом парировал Уортроп. – Пока я здесь – и пока ты здесь – но, что самое важное, пока мы оба еще в состоянии!

Монстролог подхватил ее в объятия. Бартоломео понял и начал играть вальс. Клиенты, сидевшие за столиками, пили и не обращали внимания. Бартоломео тоже не смотрел; он был поглощен музыкой. Я был единственный, кто смотрел, как они танцуют в дымном желтом свете, пока снаружи дождь целовал брусчатку Калле де Каноника. Были женщина в красном, и одинокий мужчина, что танцевал с ней, и мальчик, что смотрел на них, как и они, одинок.