Как закалялась жесть - Александр Щеголев

— Вадька! — крикнула Елена, вставая между мужчинами.

Балакирев ее оттолкнул:

— А ты… ты… За что ты меня, Ленка?!

Да уж, сцена ревности была хороша! Обманутый жених молча шагнул к столу, взял пальцами кусок ветчины и остервенело запихнул его себе в рот. Проглотил, не жуя. Некоторое время осматривал натюрморт из столовых приборов, барабаня пальцами по столешнице. А потом…

Потом он ловко подхватил тарелку с рыбной солянкой, оставшуюся от Елены, и выплеснул содержимое на соперника.

Солянка была безнадежно остывшей. Более того, ингредиенты, ее составляющие, не горючи. Однако в комнате полыхнуло; ох, как же полыхнуло! Настоящий взрыв!

Неживой занял вдруг все пространство, обратившись в огромный, бесформенный сгусток силы. Движения его не фиксировались глазом: так, мелькание какое-то. Зато отлично было видно, как летает от стены к стене здоровяк Вадик, с каждой секундой все более похожий на тряпочную куклу.

Отчаянно гавкал Винч.

— Виктор, стой! — надрывалась Елена. — «Аккорд» накроется! В Швейцарию!

И последний из этих выкриков подействовал. Картинка замерла. Балакирев лежал, распластанный по полу, а над ним, широко расставив ноги, громоздился Виктор Антонович с отведенным для удара кулаком.

— Ведь убил бы, — глухо сказал он. — Детский сад. Вы что, не понимаете, что меня нельзя доводить? Остановился в последнюю секунду… а мог бы не остановиться… кретины…

Он медленно опустил руку. Лицо Балакирева быстро наливалось сочной синевой, а сам он был весь измятый, свалявшийся, маленький. Куртка разорвана, один ботинок слетел. Он задвигал распухшими губами:

— Простите… меня…

— Ты хоть знаешь, кого ревнуешь?

— Больше не буду…

Неживой взял его за отвороты куртки, приподнял и каркнул:

— Я — ее отец! А она — мне дочь!

— Вы? — оглушенно спросил Балакирев. — Отец?

— Не знал? Родной! Биологический! И чем, по-твоему, мы в гостинице занимались?

— Н… не знаю…

— И правильно! Никого не касается, где и чему я обучаю свою дочь!

— А ребенок тогда от кого?

— Ни хера себе — «от кого»! В отказ идешь, мудила?

— Мы же, это… с презиками…

— Я не знаю, как вы там, со свечкой не стоял. Вспоминай! Стопроцентной гарантии даже «презики» твои не дают.

Жених начал послушно вспоминать и, похоже, вспомнил что-то подходящее, — или убедил себя, что вспомнил, — потому как синюшная морда его словно осветилась изнутри. Неживой удовлетворенно закончил:

— Ты, козявка, должен не болтом тут трясти, а доверять будущей жене! Ты даже говешки ее не стоишь, запомнил?

Балакирев перевернувшись, встал на четвереньки. Потом на колени. И так — на коленях — пополз к Елене.

— Прости, ласточка, — бормотал он. — Я вас с пацаном на руках буду носить. Я не предам. Отвечаю. Не то, что мой папаша…

Елена смотрела на него с отвращением. «Пацана» ему подавай, «отвечает» он…

— Виктор, я согласна, — сказала Елена. — Вези меня в свою больницу.

* * *

…В гинекологическом кресле было холодно и жестко, причем, холод особенно досаждал. Ночная рубашка, а также две пеленки (под задницей и под головой) даже иллюзии комфорта не создавали. И никакой тебе подушки. Но главное — это поза. Расставленные ноги лежали на подставках, на босые ступни медсестра надела стерильные бахилы… Именно из-за позы остроумные дамы называют гинекологическое кресло «вертолетом». Ладно бы вот так — перед мужиком. Когда же вокруг — несуетные и бесполые спецы, видящие в тебе лишь пациента, а не человека, тут уж не просто застесняешься, тут попросту испугаешься…

Острое чувство незащищенности вскрывало душу, как скальпель.

Плохо быть пациентом. Впервые Елена оказалась по другую сторону своей профессии и ничего приятного в этом не нашла. Самым противным было бояться. Со страхами она сражалась, ставила заслоны, однако эти пиявки, вившиеся вокруг ее запрокинутой головы, с легкостью находили все новые и новые пути проникновения… А вдруг у нее детей больше не будет? Сколько таких историй — именно с девочками-подростками, пошедшими сдуру на аборт… А вдруг после операции на нее обрушится депряк, о котором ей рассказывали в школе опытные девки (одноклассницы Балакирева)… А вдруг она плохо восприимчива к их наркозу: какой здесь, кстати, — спросить бы… А вдруг наркоз ее попросту убьет: были у них с матерью такие случаи…

— Дрожишь, милая? — наклонилась к ней медсестра. — Все хорошо, успокойся. Давай руку.

Елене перетянули жгутом плечо.

— Работай кулачком.

— Какой у вас наркоз? — спросила она.

— Очень, очень хороший. Каллипсол называется.

Медсестра сосредоточенно вошла иглой в вену.

Так вот зачем мне «релашку» ввели, подумала Елена. Для премедикации, чтобы не было «прихода».

— Мы таким не пользовались… — успела прошептать она, прежде чем заснула.

…Все прошло в высшей степени благополучно. Пациентке расширили шейку матки, ввели вакуум-экстрактор (узкая, короткая трубочка), затем отсосали содержимое матки, — и готово. Процедура заняла не более получаса.

Очнулась Елена, когда ее везли в палату. Наркоз был короткий, на одну ампулу; но самое ценное — без «отходняка». А я боялась, дура, думала она, прислушиваясь к себе. Тянущие ощущения в нижней части живота ее не обеспокоили: так и должно было быть. Если обойдется без кровянистых выделений — выпустят очень скоро… Над головой проплывал навесной потолок — влагостойкий, шумопонижающий, экологически чистый. В плиты гипсокартона были встроены и утоплены светильники дневного света. Вообще, интерьеры здесь — зашибись; не больница, а припонтованный офис…

Она вдруг спохватилась. А где же обещанное чувство потери? Где опустошенность, поселившаяся под сердцем, где мутный осадок и тяжкое переживание содеянного греха, о котором так много говорят праведницы и слабачки? Ау, депряк!

Ничего этого не было.

Тьфу на них всех.

Наоборот! Настроение улучшалось буквально с каждой секундой, обретенная свобода пьянила. Облегчение было, как будто гигантский фурункул вскрыли. Незнакомая, непонятная сила вливалась в нее; она ощущала этот поток физически, телесно, — сила и спокойная уверенность. Виктор был прав: она — избранная. Она — королева.

Елена улыбнулась. Неживой поджидал ее в палате… а может, на посту в отделении — клеил дежурную медсестру… а может, уже разложил на топчане размякшую от его напора деваху… бабник, каких свет не видел!

Все это было неважно.

Она станет тем, кого Витюша мечтает в ней видеть. Ждите, люди.

Здравствуй, новая жизнь, подумала она, предвкушая ослепительное будущее…