Выхода нет - Кара Хантер

– Шесть месяцев, – говорит Гарри, вновь включая газонокосилку. – Даю вам шесть месяцев. Если к тому времени вы ничего ему не скажете – я сделаю это сам.

* * *

– И когда же вы сказали?

– А я так и не сказал. – Филипп опять отворачивается.

– Вы так и не сказали Майклу, что Гарри – ваш сын? Вы не сказали, что ему с семьей придется убраться из дома?

– Не было подходящего момента. Майк и так был по горло в дерьме. Все эти проблемы с Сэм, с Ма, вся эта грязь на работе… Мне казалось, что он уже на пределе.

– То есть вместо того, чтобы решить эти проблемы, – я вздыхаю, – вместо того, чтобы ответить за свои собственные действия, вы решили отправиться в Хорватию и оставить все это дерьмо по- зади?

– Все было не так, – быстро отвечает Эсмонд.

– А как все было? Потому что я боюсь, что со своей точки зрения…

– Я поговорил с душеприказчиками, – отвечает Филипп. – В июле. Прежде чем уехать из Англии. И спросил, прав ли Гарри в своих предположе- ниях.

– И?..

– Они практически подтвердили то, что он сказал, – на лице Эсмонда появляется гримаса. – Сказали, что если Гарри хочет жить в этом доме, то они не видят причин отказать ему – конечно, в том случае, если Гарри докажет, что он мой сын. Наилучшим решением они назвали его совместное проживание в доме вместе с Майклом, но шанс на то, что это сработает, был нулевым. Даже если бы они оба пришли к соглашению.

– Вы сделал тест ДНК?

– Да. – Он кивает. – Но это была простая формальность. Я знал, что Гарри говорит правду. Он выглядит – выглядел – в точности как Джинни.

Он вновь смотрит куда-то вдаль, за мое плечо. В сторону залива.

– Но Майкл каким-то образом обо всем узнал, так? Как это произошло – ему сказал Гарри?

– Нет. – Эсмонд качает головой. – Мне удалось убедить его дать мне еще время. Но Майкл сам обо всем догадался. В ту ночь, когда звонил мне из этой лачуги, он сказал, что слышал, как Гарри рассказывал Сэм о каком-то пудинге, который его мать обычно готовила на Рождество. Такое блюдо готовят только в Пуглии^[110]. Майк помнил, что ел нечто подобное в доме Джинни. Таких совпадений не бывает. А тут еще эта гребаная татуировка…

По моему лицу он видит, что я не понимаю, о чем идет речь.

– У Гарри на груди была татуировка. Ягоды можжевельника. Он сказал Майклу, что это в честь его матери. Ее имя значит «можжевельник».

– Понятно… То есть, хоть Гарри и не говорил ничего в лоб, он не слишком хранил этот секрет, не так ли?

– Он рисковый парень, – лицо Филиппа мрачнеет. – Как и его отец. Мне кажется, что он получал удовольствие от опасности.

Какое-то время мы просто стоим и смотрим друг на друга. Я чувствую теплые лучи солнца у себя на спине, причал слегка покачивается у меня под ногами.

– Как умер Гарри? – спрашиваю я ровным голосом.

– Когда Майк позвонил мне в ту ночь, он был совершенно не в себе. – Филипп тяжело вздыхает. – Я с трудом разобрал, что он говорит мне, и не поверил ему. Речь шла о том, что Гарри мертв и что Майкл якобы убил его… – проводит рукой по волосам. – Он сказал, что они поспорили, что Гарри сказал ему, что у него интрижка с Сэм, и Майкл решил, что ребенок – его. Думаю, что это была последняя капля. В какой-то момент у него просто вынесло мозг.

– А это правда – насчет интрижки?

– Не знаю. – Филипп пожимает плечами. – Она была такой несчастной и одинокой… Думаю, что я могу представить себе, как все это произо- шло…

– И Майкл попытался скрыть следы своего преступления, устроив пожар в доме. В котором спала его ни в чем не повинная семья…

– Но он ведь об этом не знал, – быстро отвечает Эсмонд. – Ведь они должны были быть в Ливерпуле. На каком-то там шоу. В честь дня рождения Мэтти. Вам придется поверить мне на слово.

– Я вам верю, – мягко отвечаю я. – Она прислала ему информацию на мобильный, в которой сообщила, что Захария заболел и они уже дома.

Но до сего момента я не понимал, что это означало в действительности.

– Он же потерял телефон и так и не прочитал это послание…

– Знаю. Телефон нам передали. И мы знали, что он его потерял.

А все остальное поддается проверке. И вдруг, несмотря на всю эту кучу дерьма, я чувствую какое-то облегчение. Он никогда не хотел их убить. Да, он уничтожил свою семью, но сделал это непреднамеренно.

– Послушайте, – говорит Эсмонд, – Майкл не в себе после того, что произошло с Сэм и детьми; на дом ему наплевать. Он только притворялся, что любит его, а в действительности это было колоссальное ярмо у него на шее – у них на шеях…

Я вспоминаю кабинет в саду. Все в нем было прямо противоположно тому, что было в доме: и цветовое решение, и мебель, и свет, и атмосфера… Дом вовсе не являлся драгоценным наследством. Он даже не был домом в полном понимании этого слова. Он всегда был тюрьмой. Проклятием.

– Где же он, мистер Эсмонд?

Филипп открывает рот и вновь закрывает его.

– Не знаю, – отвечает он наконец. – Когда я услышал ваши шаги, то подумал, что это, должно быть, Майкл. Он уже должен был вернуться…

Филипп вновь смотрит в сторону залива, и теперь я вижу, что он искренне обеспокоен.

– Он пошел в ту сторону? – спрашиваю я, проследив за его взглядом.

– Около часа назад.

Но я чувствую, что он что-то недоговаривает.

– В чем дело, мистер Эсмонд?

– Когда Майкл узнал про Гарри, – Филипп с трудом сглатывает, – когда понял, что Джинни – его мать, он решил, ну, вы меня понимаете…

Вот она и появилась – последняя часть головоломки.

– Он решил, что Гарри – его сын. А не ваш.

– Понимаете, он никогда не догадывался, что у нас с ней была связь. – Эсмонд багровеет. – То есть я хочу сказать, что это и было-то всего пару раз. Я и не думал, что это может играть какую-то роль.

Но «пара раз» может. «Пара раз» может означать жизнь или смерть.

– А когда он поехал в Брайтон, чтобы поговорить с Мюриэль, – Эсмонд вздыхает, – та все время говорила об «этом мальчишке Эсмондов». Так что Майку и в голову не могло прийти, что она имеет в виду меня.

Нам она сказала абсолютно то же самое. И я пришел к точно таким же выводам.

– Он что, все еще продолжает так думать?

Эсмонд смотрит на меня, а потом отводит глаза. От стыда у него безрадостный вид.

– Он практически не говорил со мной с того момента, как появился здесь. Мне казалось, что большего он уже не выдержит.