Сад костей - Тесс Герритсен

— Heт, нет. — Гренвилл тяжело вздохнул. — Просто у нас завязался горячий спор.

— Тебя слышно наверху, именно поэтому я и спустилась. Чарлз проснулся и будет очень счастлив увидеть друзей. — Она взглянула на Венделла и Норриса. — Он хотел убедиться, что вы не уйдете, не поговорив с ним.

— У нас и в мыслях такого не было, — возразил Венделл. — Мы очень надеялись, что ему захочется увидеть гостей.

— Он отчаянно нуждается в гостях.

— Идите. — Гренвилл бесцеремонно махнул рукой, выпроваживая молодых людей из комнаты. — Наша беседа окончена.

Грубое прощание брата с гостями заставило Элизу поморщиться, но, провожая Норриса и Венделла из гостиной на лестницу, она воздержалась от пояснений. Вместо этого Элиза стала говорить о Чарлзе.

— Он хотел спуститься вниз, чтобы увидеть вас, — сообщила госпожа Лакауэй, — но я настояла на том, что он должен остаться в постели, поскольку еще плохо держится на ногах. Чарлз едва начал выздоравливать и еще слишком слаб.

Они добрались до самой верхней ступеньки, и Норрис в очередной раз взглянул на портреты Гренвиллов, висевшие в коридоре второго этажа, окинул взором галерею картин, изображавших людей как молодых, так и старых, как мужчин, так и женщин. На одном из полотен он узнал Чарлза — юноша стоял у письменного стола в щеголеватом костюме. Его левый локоть с небрежным изяществом опирался на стопку книг, а кисть руки, та самая кисть, которой больше нет, спадала на кожаные корешки.

— А вот и твои друзья, мой дорогой, — объявила Элиза.

Они увидели, что Чарлз очень бледен, но, несмотря на это, лицо его расплылось в улыбке. Культю левого запястья он осмотрительно спрятал под одеялом.

— Раскаты дядюшкиного голоса были слышны даже здесь, — заметил Чарлз. — Похоже, внизу состоялся чрезвычайно оживленный спор.

Пододвинув стул, Венделл уселся возле постели:

— Знай мы, что ты уже проснулся, поднялись бы к тебе раньше. Чарлз попытался сесть на кровати, но его мать возразила:

— Не надо, Чарлз. Тебе нужно полежать.

— Матушка, я лежу вот уже несколько дней, и это мне опостылело. В конце концов мне все равно придется подняться.

Элиза быстро подперла его спину подушками, когда Чарлз с болезненной гримасой подался вперед.

— Так как ты себя чувствуешь, дружище? — осведомился Венделл. — Болит все так же сильно?

— Только когда морфий перестает действовать. Но я стараюсь не допускать этого. — Чарлз с трудом выдавил усталую улыбку. — И все же мне лучше. Можно взглянуть на дело с другой стороны. Теперь мне уже не придется извиняться, что я не выучился играть на фортепиано!

— В этом нет ничего смешного, дорогой мой, — вздохнула Элиза.

— Матушка, вы не станете возражать, если я немного побуду наедине с друзьями? Мне кажется, я не видал их целую вечность.

— Будем считать, что это признак твоего выздоровления. — Элиза поднялась. — Джентльмены, прошу вас, не утомляйте его. Я проведаю тебя чуть позже, дорогой.

Чарлз подождал, пока матушка выйдет из комнаты, а затем раздраженно вздохнул.

— Боже, она меня подавляет!

— Тебе и вправду лучше? — спросил Норрис.

— Дядюшка говорит, симптомы хорошие. Со вторника у меня ни разу не было лихорадки. Нынче утром меня осматривал доктор Сьюэлл и остался доволен раной. — Взглянув на перевязанное запястье, Чарлз добавил: — Он спас мне жизнь.

При упоминании имени доктора Сьюэлла ни Венделл, ни Норрис не произнесли ни слова.

— Ну а теперь расскажите мне последние новости, — попросил Чарлз, радостно глядя на друзей. — Что там происходит?

— Нам не хватает тебя на занятиях, — проговорил Норрис.

— Обморочного Чарли? Неудивительно, что по мне скучают. На меня всегда можно положиться — рядом со мной любой будет выглядеть умником.

— Время лежания в постели можно потратить на учение, — предложил Венделл. — Когда вернешься на занятия, будешь самым большим умником из всех нас.

— Ты ведь знаешь, что я не вернусь.

— Конечно, вернешься.

— Венделл, — спокойно обратился к другу Норрис, — человечнее будет сказать правду, ты так не считаешь?

— По правде говоря, все это к лучшему, — заметил Чарлз. — Я в любом случае не смог бы стать доктором. И это всем известно. Я никогда не проявлял ни таланта, ни интереса к медицине. Все дело было в дядюшкиных чаяниях, дядюшкиных надеждах. Я не похож на вас. Счастливчики, вы всегда знали, кем хотите стать.

— А кем хочешь стать ты? — поинтересовался Норрис.

— Спроси у Венделла. Он знает. — Чарлз указал на своего друга детства. — Мы оба состояли в Литературном клубе Андовера[8]. Ведь не только его одолевают всплески поэтического вдохновения.

Норрис издал удивленный смешок:

— Ты хочешь стать поэтом?

— Дядюшка не смог смириться с этим раньше, зато теперь ему придется. И почему я не вправе выбрать литературную жизнь? Посмотрите на Джонни Гринлифа Уиттиера[9]. Некоторые его стихи уже снискали успех. А этот малый, писатель из Салема, господин Готорн[10]. Он всего на несколько лет старше меня, но я готов побиться об заклад — Натаниэл очень скоро сделает себе имя. Почему бы не заняться тем, чем пылко увлечен? — Чарлз бросил взгляд на Венделла: — Как ты это назвал однажды? Тягой к перу?

— Пьянящей радостью авторства.

— Да, верно! Пьянящая радость! — Чарлз вздохнул. — Но при таком занятии вряд ли можно сколотить состояние.

— Я почему-то сомневаюсь, что тебе есть нужда беспокоиться об этом, — сухо возразил Венделл, окидывая взглядом хорошо обставленную спальню.

— Трудность в том, что дядюшка считает, будто стихи и романы — просто легкомысленное развлечение, не имеющее особого смысла.

Венделл сочувственно кивнул.

— Мой отец тоже сказал бы нечто подобное.

— И у тебя ни разу не возник соблазн пренебречь его мнением? Наперекор ему выбрать жизнь литератора?

— Но у меня нет богатого дядюшки. К тому же мне вполне нравится медицина. Она меня устраивает.

— Ну а меня она никогда не устраивала. И теперь дядюшке придется с этим смириться. — Чарлз бросил взгляд на свою культю. — Нет ничего бесполезнее однорукого хирурга.