Привидения являются в полдень - Анна Малышева

Катя не опоздала, хотя это и казалось почти невозможным — было уже половина четвертого, когда она подходила к дому, где жила Лика, а перед подъездом еще толпился народ. Она поняла, что Лику еще не выносили. Остановившись среди наблюдателей — все женщины пожилого возраста, она сказала себе, что ее место здесь, что лучше не идти туда, в квартиру, где находится Тимур… «Я лучше постою тут… Посмотрю на Лику и уеду… И на работу больше не поеду… Поеду домой… Домой, а не к Диме! Все равно Игоря там нет… Боже мой, как я устала от всех них! Почему я могу остаться одна только тогда, когда все вообще рушится, когда муж арестован, когда Дима бесится, когда следователь грубит… Ну и пусть, останусь одна — на день или на всю жизнь… Ничего не хочу!»

Рядом с ней разговаривали две женщины. Судя по их виду, они только что вышли из подъезда — в халатах, в мягких тряпочных тапочках, непричесанные… У одной даже были мокрые руки, — видимо, стирала или мыла посуду, а тут случились похороны… Другая держалась более чопорно: то и дело поджимала узкие губы, строго глядела на двери подъезда. Она-то и говорила, а соседка слушала.

— Сука, — уверенно и твердо говорила женщина. — Натуральная сука! Такую только поискать… Жена едва умерла, а она уже с ним живет…

— Да ты что?! — в ужасе переспрашивала ее подруга. — Алинка?!

— Алинка… Шлюха она, а не Алинка… А мать ее от позора вообще боится показываться.

— Если бы моя такое сделала, я бы ее убила, — убежденно говорила женщина с мокрыми руками. — Убила бы на месте!

— Твоя-то еще молодая… Еще рано об этом думать. А вот Алинка — сиськи отрастила на пол-улицы, здоровая кобыла, а мозгов нет… Поселилась там.

— Прописалась?!

— Кто ее знает… Вроде квартира была их пополам, Лики с Тимуром, а что теперь будет…

— А сына он выгонит?

— От такого подлеца всего можно ждать. Выгонит, не пропишет у себя… К матери отправит, к Ликиной. Он его не усыновлял.

— Я говорила Лике, чтобы она добилась усыновления, а она не слушала… — вздыхала женщина с мокрыми руками. — Молодая, понятно, думала, что век будет жить… На себя надеялась…

— Надо было на себя надеяться и умнее себя вести, — отвечала ей подруга. — Сама профукала квартиру.

— Ей теперь квартира не нужна.

— А сын?!

Тут их разговор, чрезвычайно интересный для Кати, прервался — двери подъезда широко распахнулись, их закрепили, и в проеме показался гроб. Все зашептались и заохали. Катя увидела Тимура. Он нес передний край гроба вместе с Петраковым, Катя его тоже сразу узнала.

Гроб был закрыт, и Катя подумала, что со дня смерти Лики прошла уже неделя. Ей стало дурно. Она едва держалась на ногах. Почему-то подумала, что гроб должны открыть, чтобы с Ликой попрощались, но тут же поняла — гроб стоял открытым в квартире и все, кто хотел попрощаться, попрощались уже там. Ей представился светлый восковой лоб Лики, ее закрытые глаза — наверное, без грима, ее узкие бледные губы…

Гроб вдвинули в микроавтобус, Тимур впрыгнул следом, Петраков сел в кабину. Автобус тронулся, за ним — несколько машин. На асфальте остались лежать веточки ельника. Катя повернулась и пошла.

Она шла к железной дороге, шла как заведенная, не глядя по сторонам. Солнце припекало, ей было жарко, хотелось пить, хотелось плакать, хотелось скорей остаться одной. Она ни о чем больше не думала, знала только, что на работу не вернется, а поедет в квартиру Игоря. «Квартира Игоря» — так она теперь называла свой бывший дом. Больше у нее не было ничего своего.

И через час, когда она отперла дверь, вошла и увидела на полу в прихожей свои розовые тапочки с помпонами — они ждали ее так приветливо и невинно, словно знать ничего не знали о том, что их хозяйка больше здесь не живет, — она заплакала. Плакала она, открывая бутылку джина, наливая себе воды, проглатывая по очереди — сперва джин, потом воду, потом снова джин… Плакала, глядя на разгром в комнате Игоря, — там явно был обыск. Нашла на полу скомканные листки глянцевитой бумаги. Она сразу поняла, что листок был вырван из журнала, валявшегося рядом. Она прочла несколько слов: «В убийстве Иры… Не верь… Виноват…» Внизу скомканного листка красовалась черно-белая реклама — флакон новых духов, французская надпись…

Катя положила листочки на столик и прошла к себе. У нее обыска не было. В комнате был порядок, окно было открыто, занавеска развевалась на теплом, совершенно летнем ветру… Катя села на постель и обхватила голову руками. Потом легла и закрыла глаза.

Мужчина, задержанный в кафе Музея Революции, оказался преподавателем расположенного рядом гуманитарного института. Он долго не понимал, о чем его спрашивали. Потом понял и страшно рассердился. Он кричал:

— Восьмого мая?! Восьмого мая?! Проверяйте!!! Я был на ученом совете! В институте! Проверяйте! Канцелярия открыта! Проверяйте! Меня видели все!

Ему сказали, чтобы он не беспокоился — все будет проверено. Пока названивали в канцелярию и разговаривали с методисткой, преподаватель бродил по комнате и злобно смотрел на решетку в окне. Следователь вздыхал и тоже смотрел на решетку. В руке он вертел карандаш со сломанным грифелем.

— Ну, что?

— Проверили. Все в порядке, — услышал следователь. — Пятнадцать свидетелей могут подтвердить, что он там был.

Это было сказано негромко, но преподаватель — его звали Виталий Семенович — все услышал и снова раскричался:

— Вот видите! Что вам еще нужно?! Забрать меня из кафе, на глазах у всех!! Меня там знают!

— Спокойней, — попросил его следователь. Он морщился от его криков, как от зубной боли. — И все же вы были в кафе.

— Да, я потом сразу пошел на ученый совет! Проверьте по времени — до института три минуты ходьбы, пусть даже две — и я не опоздал!

Все было верно, все сходилось. Следователь бросил карандаш и поднялся:

— Мы приносим вам свои извинения. Ваше задержание было проведено только для проверки. Вас приняли за другого. Я лично извиняюсь.

— Так что же?! Я могу идти?!

— Конечно, идите… Вот вам пропуск…

Когда за разъяренным преподавателем закрылась дверь, следователь все еще морщился. Его помощник стоял рядом и морщился тоже — он бессознательно повторял мимику своего начальства. Следователь закурил, помощник закурил тоже. В это время зазвонил телефон.

Катя сама не заметила, как уснула. Она бы ни за что не подумала, что в таком состоянии может проспать хоть минуту, но проспала несколько часов. Когда она открыла глаза, в комнате было уже сумрачно. Занавеска больше не металась над открытым окном. Окно было закрыто. Катя с минуту смотрела на него, потом до нее дошло — кто-то закрыл окно, не могло же оно закрыться само… Она прислушалась — на кухне что-то звякнуло. Она порывисто села на постели. Волосы у нее были спутаны, костюм совершенно измят, но ей даже в голову не пришло приводить себя в порядок. Она торопливо пошла на кухню.