Пациент - Джейн Шемилт

Февраль 2018 года

Первая трель черного дрозда раздалась в тот же день, когда небо впервые стало по-весеннему голубым, и это поразило меня. Я увидела гусей, летевших на восток над шпилем собора, а примерно через неделю на миндальном дереве в саду распустились нежные розовые лепестки.

Я начала рисовать. Не пейзажи, а небольшие наброски: камешки, бутоны, спящего Пеппера.

Процесс над Блейком продолжался. Я присутствовала в суде, но в моих показаниях не было нужды. Его вина была неоспорима. Удача отвернулась от него. Сидя на скамье подсудимых, он выглядел ниже ростом и полнее, ему обрили голову. О картине в деле не упомянули ни разу.

Вернувшись домой, я обнаружила у двери букет нарциссов и записку от Лоры Чемберс. Она чувствовала себя лучше. Со дня смерти Лиама прошло больше года. Мы договорились вместе ходить на прогулки.

Две недели спустя с телефона Офелии пришло сообщение: «Она передает тебе привет». С экрана на меня смотрела чудесная девочка всего нескольких недель от роду, с пушком светлых волос на голове. Я любовалась снимком и носила в кармане несколько дней, а затем распечатала его, поместила в рамку и поставила на подоконник рядом с тем, где были Нейтан, я и Лиззи. Я хотела, чтобы Лиззи увидела ее, как только войдет. Надежда на ее возвращение вызывала у меня болезненное чувство.

Когда я случайно встретила в городе Сару, выяснилось, что Нейтан уволился из Кафедральной школы вскоре после переезда в Штаты и получил постоянную работу в калифорнийской Епископской школе. Видимо, Офелия простила ему потерю картины Ван Гога. Я поймала себя на том, что рада за него.

В марте мы с Лорой, соскучившись по ярким краскам, ездили в Национальную галерею. «Подсолнухи» Ван Гога сразу привлекли к себе мой взгляд, и больше я уже ни на что не смотрела. Щедрые оранжевые и зеленые мазки блестящей краски. Мне казалось, я могла согреть о них руки.

— Эта картина об одиночестве, — прошептала Лора. — Каждый из них сам по себе, отдельно от остальных.

— И о стойкости, — прошептала я в ответ. — Взгляните на их силу. На то, какими несгибаемыми он их нарисовал.

Прежде я смотрела на эти начинающие увядать лепестки и темные головки семян, но не замечала, что они были полны неукротимой жизни. Надежда сияла в их охре и изумруде. Люк говорил, что они прекрасны, и я наконец убедилась в этом сама.

Месяц спустя я смотрела на Викторию, шагавшую по терминалу в аэропорту Хитроу. Ее высокая худощавая фигура, закутанная в кашемир, была видна издалека.

— Ви, ты там совсем ничего не ела!

— Господи, все та же профессиональная деформация. Где эта чертова машина?

Я объяснила ее худобу перенесенным стрессом и горем. Я понимала, как я могла не понять? А потом услышала кашель за стенами дома и в саду, звучавший гораздо хуже, чем прежний, записала ее на прием к врачу и пошла вместе с ней.

— Вы курите? — строго спросила девушка-доктор, которая была моложе Лиззи.

Виктория сидела со скучающим видом, поэтому кивнула я.

— Неблагоприятная наследственность?

Я снова кивнула.

Доктор выписала направление на рентген. Пока мы ожидали повторного визита в клинику, чтобы обсудить результаты обследования, почтальон принес заказное отправление. Это был тяжелый пакет с неразборчиво отпечатавшимся штемпелем, толстый и плоский, мягкий на ощупь. Налоговые документы? Фотографии, возвращенные полицией? Что-то от Лиззи?

Оказалось, ни то, ни другое, ни третье.

Внутри лежала картина Ван Гога.