Последняя тайна Храма - Пол Сассман

– Да-да, понимаю, – оборвал его Халифа. – Так что вы все-таки нашли?

– В общем, архивариус «Дегуссы» – очень милый и вежливый человек, – Хасун сделал ударение на слове «вежливый», как бы желая тем самым сделать скрытый упрек Халифе, – перерыл корпоративные документы и в результате нашел-таки запись с нужным серийным номером. Вот что значит немцы – во всем дисциплина и порядок.

– И что же?

Голова Халифы нависла прямо над слитком, а на кончике сигареты образовался длинный цилиндрик пепла, готовый вот-вот упасть вниз.

– По всей вероятности, слиток происходит из партии в пятьдесят брусков, изготовленных «Дегуссой» в 1944 году. В мае сорок четвертого, если быть точным. Семнадцатого числа того месяца партию передали Рейхсбанку, предшественнику нынешнего Бундесбанка.

– А потом?

– Похоже, что большинство брусков было переплавлено в конце войны.

– Большинство?

– Ну, как видите, один точно сохранился. – Хасун посмотрел на лежавший перед ним на столе блестящий слиток. – А кроме него, согласно эксперту из «Дегуссы», есть еще как минимум два.

Он прервался на мгновение, как профессиональный актер, чтобы усилить напряжение перед кульминацией рассказа.

– Их нашли в шестьдесят шестом, в Буэнос-Айресе. Израильские спецагенты. В доме некоего, – он сверился с отчетом, – Юлиуса Шехтманна. Бывший нацист, офицер вермахта, в конце войны перебравшийся в Аргентину и живший там с тех пор под вымышленным именем. Израильтяне вышли на его след и притащили в Израиль, вместе со слитками. Они сейчас хранятся в иерусалимском Центробанке.

– А что стало с Шехтманном?

Хасун снова замолчал, нагнетая атмосферу.

– Его повесили.

Снаружи раздался резкий металлический звон. Продавец газа, остановив перед окнами участка запряженную осликом повозку, стукнул гаечным ключом по баллону, чтобы привлечь покупателей.

Халифа сбросил дотлевший окурок в пепельницу и, закурив новую сигарету, почесал глаз. Казалось, все нарочно спланировано, чтобы запутать его, выбить почву из-под ног. Халифа чувствовал себя так, будто увязал в болотной трясине и, стараясь нащупать верный путь, с каждым шагом скорее уходил вглубь, чем приближался к разгадке.

Наступила долгая тишина.

– Может, еще что-нибудь? – спросил он усталым голосом, как бы интересуясь, куда дальше может завести расследование.

– Да в общем-то ничего особенного. Так, технические детали – точный состав золота и тому подобное, – но они вряд ли имеют отношение к вашему делу.

Хасун провел рукой по золотому бруску, стряхнул частички пепла с блестящей поверхности и закатал его обратно в черную обертку.

– Оставите у себя?

Халифа затянулся.

– Вы могли бы подержать его в банке для меня?

– Охотно.

Хасун положил слиток и закрыл крышку портфеля, затем подошел к окну и поднял жалюзи, зажмурившись от яркого света, ворвавшегося в комнату.

– На самом деле кое-что еще можно добавить, – сказал банкир неожиданно задумчивым голосом. – Не самая приятная подробность, которая наверняка подпортит великолепие слитка. – Он согнул левую ногу и почесал ботинком икру. – Как я сказал, с помощью серийного номера можно узнать дату и место изготовления слитка. Иногда в записях содержится дополнительная информация: ну, к примеру, кто руководил изготовлением или кто заказал партию. Всякие мелочи. – Он сменил ногу. – В архивах «Дегуссы» ничего такого нет. Однако в записях касательно вашего слитка зафиксировано, откуда поступило золото, которое пошло на отливку этой партии.

Он повернулся к Халифе, нервно водя рукой по подоконнику. Следователь с удивлением посмотрел на Хасуна.

– Дело в том, что золото поступило из места под названием Освенцим. Похоже, инспектор, ваш слиток сделан из золотых зубов сожженных евреев.

Банкир оставил Халифу в тягостных раздумьях. Следователь, как и все, слышал об Освенциме и холокосте, но никогда не вникал в подробности. Израильский полицейский был не прав, когда упрекнул его, – Халифа не считал холокост выдумкой сионистов, просто эти вещи его мало интересовали, казались слишком абстрактными и далекими от современных проблем. И вот, затеяв расследование дела Янсена, Халифа вплотную столкнулся с кошмарами прошлого – сначала татуировка на плече Ханны Шлегель, теперь этот слиток, выплавленный из вырванных у евреев зубных коронок, – и они повергли его в оцепенение. Тени прошедшего оживали на глазах, вторгаясь в непростое и без того уголовное дело.

Следователь откинул голову и выпустил подряд несколько дымовых колец, медленно расстелившихся по потолку серой дымкой. Часы на стене бесстрастно отсчитывали время: минута, пять минут, десять… Внезапно Халифа вскочил с кресла, схватил пиджак и с озабоченным видом вышел из участка.

На улице он свернул сначала направо, затем налево, пробиваясь сквозь толпу покупателей и продавцов городского рынка, миновал открытые кафешки, сувенирные лавки, прилавки, засыпанные лепестками гибискуса и рассыпчатого красного шафрана, прежде чем нырнул в ярко освещенное интернет-кафе, где у стены стояли пять или шесть компьютеров с плоскими мониторами. Инспектор приветствовал владельца заведения, парнишку с вымазанными гелем волосами и модным ремнем с надписью «Харлей Дэвидсон» на металлической пряжке. Парень посадил следователя за самый дальний компьютер слева, рядом с девушкой европейской наружности с сильно загоревшими плечами. Халифа помедлил мгновение, озираясь по сторонам, как ребенок, сующий руку в костер, затем подключился к серверу «Yahoo!» и набрал слово «холокост».

Иерусалим, Старый город

– Какое у них право диктовать нам, как управлять нашей страной? Мы что, не можем уже защищать себя? Мешугина[58]!

Старик бранил последний выпуск «Едиот ахронот», неистово подергивая тонкими губами, похожими на слизняков, которых посыпали солью.

Бен-Рой глотнул пива и уставился на передовую в газете, вызвавшую гнев старика. Статья была посвящена европейским пацифистам, устроившим в Израиле акцию протеста против намерения властей возвести трехсоткилометровую стену между Израилем и Западным берегом. Под заголовком «Знаменитости осуждают стену апартеида» размещалась фотография английского комика, о котором Бен-Рой раньше не слышал, – держась за руки с палестинцами, актер преграждал дорогу армейскому бульдозеру.

– Фашисты! – вопил старик, тиская газету с такой силой, что казалось – он стремится ее придушить. – Это они нас так называют. Вот смотри. Моего родного брата сожгли в Бухенвальде, а меня теперь называют фашистом! Да как у них только язык поворачивается?!

Он выбросил измятую газету и плюхнулся в кресло, качая седой головой. Бен-Рой хотел было поддержать его, сказав, что его тоже тошнит от этих правозащитников, которые сначала надрывают глотки в пикетах, а потом возвращаются в свои тихие спокойные страны и рассказывают друзьям о борьбе с израильским империализмом, в то время как бедные-несчастные притесняемые палестинцы взрывают женщин и детей.