Паучиха. Личное дело майора Самоваровой - Полина Елизарова

За те пару недель, что они не виделись, Ольга сильно изменилась.

На ней была длинная модная юбка на резинке и сочно-розовая, балахонистая кофта. Вместо жутковатых, сплетенных узелками макраме сов, которыми Ольга часто украшала свою безликую одежду, на шее у нее болтались яркие длинные бусы, с мочек ушей свисали желтые клипсы. На голове у нее теперь был «каскад», несколько прядей она вытравила.

— Регина, быстро домой! — стоя в коридоре, выкрикнула соседка. В руках у нее был пакет. — На, для Анюты! — Звякнув россыпью разноцветных пластмассовых браслетов, она выудила из пакета бутылку дефицитной газировки, которую и сунула ей не глядя.

Регина, смотревшая на кухне вместе с Анькой «Спокойной ночи, малыши!», уходить не хотела. Как пришли из садика, Самоварова быстро сварганила девчонкам лакомство — яблочную шарлотку, и Ольгина дочь, как маленький оголодавший щенок, воровато косясь на хозяек, с удовольствием проглотила целых три куска. Анюта, у которой уже разъехались по дачам подружки, в тот вечер была дружелюбней, чем обычно, и даже позволила нелюбимой соседке поиграть со своими куклами.

После того как Ольга с Региной ушли, Варя еще долго не могла избавиться от скверного осадка.

Весь июнь Регина ходила в летнюю группу и, со слов недовольной воспитательницы, Ольга частенько заставляла себя ждать до восьми вечера. Памятуя о вышедшей боком инициативе, Самоварова больше не порывалась забрать чужого ребенка и сама за помощью к соседке не обращалась.

В один их выходных, кажется, уже в июле, Самоварова, выйдя из подъезда, заметила Ольгу и Регину, гулявших во дворе.

Соседка, на сей раз в индийских джинсах и дефицитной кофточке «марлевке», как ни в чем ни бывало помахала ей рукой.

Самоварова подошла к лавочке, на которой лежал журнал «Бурда» и спицы — судя по яркой пряже, рассыпанной на пакете, соседка вязала что-то модное.

— Варь, вы когда на море? — выждав, пока Варвара Сергеевна с интересом полистала журнал и отложила его в сторону, обратилась к ней Ольга.

— В начале августа.

— Куда конкретно?

— В Адлер.

— Надолго?

— Двадцать один день плюс дорога.

— Дорогая путевка?

Самоварова, не понимая, к чему она клонит, замялась.

— Потяну… За меня профсоюз частично платит. Санаторий ведомственный, для сотрудников МВД и их семей.

— Слушай… Я вот думаю: а если мне с вами Регину отправить? — невозмутимо выдала соседка. — Готова выкупить путевку по полной стоимости, и доверенность на тебя, как положено, оформлю.

Варя опешила. Брать с собой в долгожданный отпуск чужого четырехлетнего ребенка?!

Да и все ее фантазии про юг продолжали крутиться вокруг Никитина.

— Это исключено. Я же сказала: санаторий для сотрудников и их семей.

— Неужели нельзя что-то придумать? Я была бы тебе по гроб жизни обязана! — Ольга, с горячечной мольбой во взгляде, вцепилась в рукав ее летней блузки. — Ты же вкалываешь как проклятая, ты, в конце концов, не какая-нибудь секретарша, а офицер! Неужели тебе не могут пойти на встречу?! Да и девчонкам вдвоем было бы веселей… Моя так просто мечтает поехать с вами!

Огорошенной Варе показалось, что Ольга глупейшим образом над ней издевается.

Но, вглядевшись в ее лицо, она с неприятным холодком внутри заметила, что соседка действительно загорелась этой нелепой идеей.

— Оля, это исключено! — отрезала Самоварова, — Если бы я и могла взять путевку, скажу прямо: я не готова брать на себя ответственность за твою дочь… — добавила она уже совсем тихо, заметив, что сидевшая возле них на корточках Регина внимательно прислушивается к разговору.

— Но я же тебя не раз выручала, когда ты решала… свои личные дела! — не отступала Ольга. Варя, привстав с лавки, отвела глаза. Не только наполненный болезненной страстью взгляд, но и голос соседки — нервный, мощный и тонкий одновременно — ее напугали.

— Мы выручали друг друга, но это не так сложно: посидеть с чужим ребенком пару часов. А то, что просишь ты — как уже сказано, прости, неприемлемо.

— Ладно, я поняла… — многозначительно протянула Ольга и наконец отцепилась от Вариного рукава.

Воздух, обдавший удушливым городским летним жаром, пропитала неясная угроза.

«Жалко, конечно, Регинку. — Повернувшись спиной к соседке, Варя перевела взгляд на девочку. — Правильно соседи судачат: после гибели родителей Ольга стала особенно странной… Как же я раньше не замечала? И этот ее новый модный образ… Так сильно перемениться за пару недель! Неужели снова влюбилась? Но… пытаться устроить за мой счет свою личную жизнь?! Мне бы со своим ребенком и мужчиной разобраться…»

После этого разговора их отношения были окончательно разрушены.

Через несколько дней, когда Варя немного отошла, в ней завозилось неясное чувство вины. Не перед Ольгой, скорее перед Региной.

Перед глазами стоял образ серьезной не по годам, молчаливой большеглазой девчонки, которая с важным видом тщательно намывала руки в ее ванной, жадно поедала посредственную шарлотку и с отчаянной надеждой, которая, словно птичка, готова была выпорхнуть из ее тщедушного тельца, прислушивалась к нелепому разговору про отпуск.

В надежде прояснить и как-то сгладить отношения, в один из вечеров Варя набрала соседке, но на звонок снова не ответили.

Во второй половине июля Регина вдруг перестала ходить в летнюю группу.

Варя поинтересовалась у воспитательницы, и та ответила, что мать, написав заявление, забрала ее до осени, отправив на дачу к тете и дяде.

Насколько было известно Варе, у Ольги, часто сетовавшей на то, что не с кем оставить дочь, после смерти родителей родни не осталось…

Кошки спрыгнули с кровати и бросились в коридор, на несколько секунд опередив дверной звонок.

Характер звонков безошибочно оповещал Самоварову о том, кто пришел.

Валера нажимал один раз — коротко, до отказа вдавливая кнопку.

Олег, ценивший не только свой, но и чужой отдых, звонил осторожно.

Анька же с детства трезвонила так, будто вот-вот описается.

А тварь, подкинувшая на днях под их дверь мусорный мешок, звонила воровато и зло.

Это была Анька.

Самоварова накинула халат и вышла из комнаты.

— Ма, ты что, приболела?

Одним из самых лучших качеств дочери была ее отходчивость. Взрывная и эгоистичная, она, в отличие от Самоваровой, привыкшей с детства существовать в родительском доме в состоянии холодной войны, так жить не умела.

— Немного устала, — солгала Самоварова.

— На курсы сегодня ходила?

— Угу, — снова соврала мать.

— А что там с камерой-то с вашей? Куда она делась?