Драконы ночи - Татьяна Степанова

– Нам она ничего такого не говорила. Про свинюшку, правда, упоминала, но…

– Эх, голуба моя, все дело в деталях. Они все замечают в этом возрасте, только излагают потом не так, как мы, взрослые. Не словами порой, а образами, – вздохнул Шапкин. – Сколько я раньше с ними, малолетками, мучился, пока не дошло до меня, что у них свой особый язык.

Они поднялись на второй этаж барака, тут был еще один вертеп – похлеще. Так же шибало в нос перегаром, в углах в куче тряпок спали какие-то бомжи, а на железной кровати среди рваных одеял копошились дети. Шапкин выволок из угла совершенно пьяного парня, тот только мычал что-то нечленораздельное.

Посреди комнаты на горшке сидела девочка лет пяти – черненькая, как обезьянка. Пока приводили в чувство ее папашу (где была мамаша, под каким забором валялась – неизвестно), прибыл десант из ПДН. В комнату набилось много сотрудников. Кто-то вместе с Шапкиным тряс «папашу»-алкаша, кто-то тащил в уборную детский горшок, кто-то кормил голодных, как зверята, детей купленными по дороге пончиками и поил горячим какао из термоса.

– И тут надо с лишением прав решать срочно, – сказал Шапкин Кате. – Девчонка нам по приметам не подходит, да и этот хмырюга клянется, что… ну, в общем, не было ему никаких выгодных предложений насчет дочки. А было бы, продал, глазом не моргнул. А что потом будут с ней делать – к чужим детям подсылать с письмами подметными или же развратом заниматься втихаря под одеялом, ему по фигу. Он даже ответить толком не может, сколько им лет и как их зовут – детей-то его. И когда ели они у него, у скотины, последний раз. Сталин бы за такие дела – за такой вот беспредел родительский сразу бы расстрелял. К стенке, и точка. А мы все миндальничаем, уговариваем, к совести его родительской взываем. А потом заберем отпрысков на государственное попечение, чтобы ему совсем стало вольготно водку жрать. Сталин бы ему показал кузькину мать.

– Это Хрущев говорил, – поправила Катя.

– Хрен редьки не слаще, – хмыкнул Шапкин.

У него был какой-то свой план, свой метод поиска. Но Катя лишний раз не хотела надоедать ему с вопросами – в этом коммунальном аду было вообще не до вопросов.

«Как они только живут здесь? – ужасалась она. – И сколько их таких». Контраст с «Валдайскими далями» с их европейской обстановкой, ухоженным парком, чистыми дорожками, оборудованным пляжем был так велик, что на сердце от всей этой разницы становилось тяжело и неспокойно. Это было самое настоящее «дно».

Но, как оказалось, до «дна» они с Шапкиным в своих поисках еще не добрались.

Минуло два часа, с «хатами» и их обитателями остались разбираться сотрудники ПДН. Шапкин скомандовал: теперь на «поплавки». Издали, как помнила Катя, эти самые «поплавки» – речные дебаркадеры выглядели весьма даже колоритно. Этакая городская достопримечательность, что-то вроде поселения «свободных художников» или «вороньей слободки» – хоть и в черте города, но все же на лоне природы, среди воды и облаков.

Вместо воды оказалась зловонная тина, вместо облаков – кухонный чад. «Поплавки» больше всего походили на сараи, грубо, кое-как сколоченные из досок, изнутри утепленные от ветра и стужи чем попало – фанерой, гнилой вагонкой, картоном. Вблизи все напоминало огромную помойку на сваях.

Шапкин без колебаний остановил свой «мобиль» у самого запущенного с виду «поплавка». С берега на борт вела ржавая лестница. Снаружи по всей длине строения было сооружено что-то вроде крытого помоста или балкона, куда выходили обшарпанные двери. Прямо посреди балкона валялось опрокинутое мусорное ведро. Из него вывалились смятые пивные банки, скомканные газеты, кожура от бананов, сочилась какая-то грязная жижа. И вот среди всего этого гноища Катя, которая, по правде сказать, уже потеряла веру, что их поиски увенчаются успехом, увидела…

Ребенок рылся в мусоре. Девочка лет пяти – беленькая, в нечесаных всклокоченных кудряшках, сидела на корточках, погрузив обе ручонки в отбросы. Она была босая, в длинной не по росту рваной футболке и в болоньевой курточке. Куртка была грязная, засаленная, но РОЗОВАЯ. Девочка на глазах у Кати извлекла из кучи сгнившую банановую кожуру, растянула ее, ища, нет ли там внутри огрызка. Огрызок – черный гнилой был. И она немедленно потянула свой трофей в рот.

– Выплюнь! – не выдержала Катя. – Пожалуйста, ну, пожалуйста, выплюнь это!

Она ринулась к девочке. Катя ни в чем еще не была уверена, просто эта девочка очень похожа на ту, что описывала Даша. Вчера болтали о призраках улицы Ворошилова, о маленьком создании по имени Май – кудрявом и розовом, в детских гамашах далекого сорок восьмого. А здесь посреди всего этого взрослого дерьма, посреди отбросов и гнили сидел вовсе не призрак, сидел живой ребенок из плоти и крови, голодный, брошенный, и до него не было никому дела. По набережной мимо «поплавков» ехали машины, на площади шумел рынок, пассажиры штурмовали автобусы, вверх по реке пыхтела баржа. «Она хотела бы жить на Манхэттене», – доносилось с ее кормы. Никто не выглянул из капитанской рубки, и все двери «поплавка» были закрыты. За одной бубнило радио, за другой визгливо пели «Ой, мороз-мороз», а за третьей гремели залпы матерной ругани – мужские голоса и перекрывающий их, похожий на сучий лай – женский.

Катя подхватила девочку на руки. Вытащила гнилую кожуру у нее из ладошки.

– Отдай, мое! – захныкала девочка. – Сволочь такая, дай! Мое!

Катя прижала ее к себе. Маленькое тельце извивалось у нее в руках, девочка хотела назад – на пол, к мусорному ведру и его содержимому.

– Подожди, ну подожди, успокойся ты, ну, пожалуйста, не плачь…

Шапкин тем временем ударом ноги распахнул ту дверь, за которой скандалили. В сизом дыму Катя увидела стол, покрытый газетами, батарею бутылок, двух мужиков – одного бородатого в телогрейке, а второго совсем еще юнца – в тельняшке, которые как петухи наскакивали на женщину в разорванном, лишенном пуговиц ситцевом халате. Халат расходился спереди, и всему свету были видны ее груди – смуглые и полные, с алевшими свежими царапинами. Зрелище это, видимо, ударяло в башку бородачу и его приятелю – вид у них был совершенно невменяемый, осатаневший. Но женщина была не промах и даже в таких ситуациях умела постоять за себя. На глазах Кати и Шапкина она шарахнула по лицу бородача веником. Тот отпрянул, завыл:

– Все, теперь кровь пущу, курва, Серый, держи ее!

Шапкин сграбастал юнца сзади за тельняшку и пинком под зад выбросил его наружу. Катя с девочкой на руках едва успела отпрянуть в сторону. Следом полетел и бородач.

– Все воюешь? – тоном таможенника Верещагина осведомился Шапкин у спасенной. – Допились?

Она пялилась на него тупо, потом икнула, плюхнулась на табурет. Груди ее вывалились на газеты.

– Иди ты!..

Шапкин оглянулся – в углу на табуретке стоял таз с мыльной водой, в нем было замочено какое-то тряпье. Он взял его и с размаха окатил ее водой с головы до ног. Она захлебнулась, закашлялась, а он, не давая ей опомниться, начал трясти женщину так, что голова ее моталась и груди тряслись, как желе.