Как закалялась жесть - Александр Щеголев

— Понимаю… Вы меня, конечно, извините, — сказал Руслан. — Вам виднее, кто он такой и откуда взялся, но если бы меня попросили описать типичного члена Триад — я бы с ходу взял вашего повара за образец.

— Ты серьезно?

— Про Триады? Вполне. Ну, вы посмотрите на Сергея посторонним взглядом. Для простой прислуги — слишком много прав себе забрал. Слишком много стрелок на него переводится. Постоянно контачит с другими китайцами, которые жизненно важны для вашей семьи, с тем же владельцем птицефермы… Я не удивился бы, если б он нового посредника вам предложил. А то даже сам посредником заделался.

Скандинавия, подумала Эвглена Теодоровна. Прислуга, которая клиентов приводит. Ох, какая я дура…

— Я в наших-то бандитах путаюсь, а тут еще иностранные, — сказала она горестно.

— Именно что бандиты, даже если называют себя с понтами. Честно говоря, я не слышал, чтобы китайцы по Москве в авторитете были, у нас своих структур хватает.

— Я спрашиваю — как отреагируют эти твои Триады на то, что Сергей искалечен? Если, не дай Бог, ты насчет них не ошибаешься.

— Немножко посожалеют, что им испортили такого хорошего повара, — пошутил Руслан. Поймал бешеный взгляд хозяйки и тут же дал задний ход. — Эвглена Теодоровна, как они вообще узнают, что ваш слуга искалечен?! Никак. Он просто исчез. Мы тут ни при чем.

— Предположим, придет кто-то, какой-нибудь другой китаец, спросит Лю…

— А мы ответим: госпожа его рассчитала, и он ушел. Выгнали вы подлеца. Продукты воровал и на рынок скупщикам сдавал. Если родственников у него нет — никто искать не станет.

Когда вывернули на Сретенский бульвар, хозяйка сказала:

— Я подумала над твоим прошением.

— Каким? — напрягся Руслан.

— Об увеличении денежного довольствия. Предлагаю радикальное решение. Хочешь долю в доходах?

— Какой процент? — быстро спросил менеджер.

— Процент обговорим отдельно, но поначалу на многое не рассчитывай. Вопрос в принципе. Или ты наемник, или ты в деле.

— Да не вопрос! Вы просто мысли мои читаете, Эвглена Теодоровна. Уникальная вы женщина.

— Не подлизывайся, Алыпов. И еще, как ты понимаешь, перемены в наших отношениях имеют смысл только при условии сохранения тайны. Что бы ты ни увидел в больничке, что бы ты ни услышал в моем кабинете…

А вот и Чистопрудный. Подкатили к особняку.

Руслан Алыпов выскочил из машины и открыл пассажирке дверцу, радуя мир удивительно хорошим, просветленным лицом.

* * *

Вернувшись домой, Эвглена Теодоровна в ту же минуту призвала к себе второго охранника — Илью. Через четверть часа, выдержав строго конфиденциальный разговор, розовощекий богатырь покинул кабинет хозяйки.

Он вышел красивым, сияющим, можно сказать, оплодотворенным. Такой вид бывает у счастливца, внезапно узнавшего свою истинную цену…

52.

Я смотрю на повара и радуюсь жизни. У меня так мало простых человеческих радостей, но сегодня мне сделали просто феерический подарок.

Сергей лежит на кровати, на которой совсем недавно помирал Алик. На горле — повязка. Уставился взглядом в потолок и думает о чем-то. Интересно, о чем? Ухода за ним никакого: местным бабам нынче не до него, да и не некому больше всерьез ухаживать за пациентами. Безрукий Долби-Дэн, к примеру, еще со вчерашнего дня просит меня подкладывать ему судно, что я и делаю (иначе мы все тут потопли бы в зловонии). А китаец, к счастью, не писается и не какается, — сделать это без посторонней помощи при его ранении трудновато. Катетер бы ему поставили, что ли, проявили милосердие. Елена Прекрасная обожает ставить взрослым мужикам катетеры, я не раз это замечал… Хотя, нет! Вот уж нет! Пусть мучается!

То, что Сергей временно забыт и брошен, говорит о том, что его уже списали.

Я в восторге.

Впрочем, Эвглена поначалу пробовала с ним поговорить. «Ты видел нападавшего? — спрашивала на разные лады. — Кто это был? Кивни, если да, или хотя бы моргни…», — затем перечисляла всех чад и домочадцев. Раненый никак не реагировал. «Зачем ты нас подслушивал?!» — трясла его Эвглена, и тогда он улыбался в ответ…

— Ленка там готовит операционный стол, — доверительно сообщаю ему. — Догадываешься, для кого? Твоя лучшая ученица. Кстати, ты ее кумир. Не знал? Ничего, скоро узнаешь, как хорошо вы с Эвочкой ее научили…

Ноль эффекта; ни одна жилка на лице мерзавца не дергается.

Елена и вправду сейчас за стеной — приводит мясницкую в рабочее состояние. А я не испытываю по этому поводу не только страха, но и беспокойства, — возможно, впервые за девять месяцев. Потому что сегодняшний день — не мой. Сегодня я зритель. Болельщик.

— Помнишь, как ты держал меня, когда я пытался оказать сопротивление, — напоминаю повару, — как не давал мне уползти со стола или вмазать кому-нибудь из вас в морду? Кунфуист хренов. А то, бывало, сцеплю я руки на груди, чтобы не дать вам сделать укол с наркотой, а ты, значит, возьмешь и разожмешь. Сильный ты мужик… был. Или помнишь, я лицо закрывал, чтоб мне маску не надели? А ты аккуратненько так, нежненько руку мою от лица отдираешь… Полиция ты наша. Долой полицию! Хорошо, что с тобой таких проблем не будет, повезло девочкам.

Ни звука в ответ.

— Упыри жрут друг друга, — говорю я уже себе. — Неужели дожил… дотянул… о, Боже…

Он, разумеется, слышит. Одинокая слеза ползет по его щеке: ага, проняло, нелюдь! Как же это справедливо…

— Вот так оно все и кончается, палач-недоучка.

О чем же он все-таки думает? Какими мыслями встречает мои словесные оплеухи?

* * *

Когда Елена появляется в палате, я уже насытил свою мстительность. Сижу на кровати, в окно смотрю. Констатирую, не оборачиваясь:

— Школу мотаешь?

— Это плохо? — говорит она с вызовом. Девочка взвинчена и агрессивна. Просто великолепно.

— Почему плохо? Ничего плохого, кроме хорошего. Любой нормальный человек только рад будет на уроки не ходить, ежели есть такая возможность. Правда, сегодня чуть-чуть другая ситуация…

— Какая ситуация?

Поворачиваюсь.

— А такая, что лучших людей начали выбивать, — показываю на Сергея. — Теперь неизвестно, где безопаснее, дома или в школе.

— Смеетесь? — спрашивает она после паузы.

— Да ни Боже мой! Ты — единственный человек в этом гадючнике, ты единственная, кто достойна другой участи. Хочешь не хочешь, а начнешь за тебя волноваться.

Я смотрю в ее глаза. Я проникаю за плотно задернутые шторы. Там — страх…

— С чего вы, вообще, взяли, что за меня нужно волноваться?

— С того, что война.

— К… как?