Обещания богов - Жан-Кристоф Гранже

Менгерхаузен по-прежнему улыбался. Его густая шевелюра и внушительные бакенбарды пенились вокруг его физиономии, как светлое пиво.

— Не стоит разочаровываться в людях, — самым добродушным тоном утешил ее он. — Родственники всегда неблагодарны. Они никогда не видят, что стакан наполовину пуст.

В ее случае стакан давным-давно разбился, и этот человек прибыл объявить ей, что у нее осталось несколько дней, чтобы подмести осколки.

— Я привез вам фотографии, — добавил он, доставая из-под мышки пыльный портфель.

Сначала он тщательно отряхнул клапан, потом подул. По мере того как проступал натуральный цвет кожи, Минна поразилась его сходству с шевелюрой прибывшего. Маленький кожаный человечек.

Он запустил руку внутрь и вытащил из портфеля пачку снимков. На них было величественное здание в барочном стиле где-то в пустынной сельской местности.

— Замок Графенек! — пояснил он. — Недалеко от Гомадингена, в Верхней Швабии.

— И что? — холодно поинтересовалась она.

— Меня к вам послало само Провидение, Минна. Я ведь могу вас так называть, правда? Вначале замок использовался как центр приема инвалидов, но мы его целиком перестроили, чтобы он мог принять новых пациентов.

— Каких именно пациентов?

Менгерхаузен подбородком указал на обветшалую стену, все проемы которой были словно украшены живыми гаргульями — сумасшедшими, которые тянули шею, пытаясь разглядеть через решетки, что происходит.

— Душевнобольных!

Минна не ответила. У нее кружилась голова. Она чувствовала, как внутри разливается тоска, мало-помалу пропитывая ее целиком. Этот человечек был посланцем смерти.

— Я решил все-таки принять ваше приглашение.

— Мое приглашение?

— Войдем внутрь.

Он властным движением забрал у нее снимки и направился к стене. Минна двинулась следом. Она надеялась, что большинство пациентов уже в кроватях и огород не будет, как обычно, выглядеть будто Двор Чудес^[63]. Увы, многие больные были еще там и бродили между плохо подстриженными кустами и заброшенными растениями.

Менгерхаузен их будто не видел. Он нацелился на садовый стол из белого крашеного металла, чьи покосившиеся ножки наполовину зарылись в рыхлую землю. Опустился на металлический стул. Минна последовала его примеру.

— Хотите кофе или еще чего-нибудь? — неуверенно предложила она.

— Благодарю вас, все хорошо.

Он уже разложил фотографии перед собой на столе. Краем глаза Минна заметила двух больных, разгуливающих с голым торсом.

— Мы ждем поступления новых халатов, — осторожно пояснила она.

Но Менгерхаузена это вроде бы совершенно не интересовало. То, что Брангбо представлял собой отвратительную клоаку, годную разве что для содержания животных, было само собой разумеющимся фактом. Этот мрачный фарс уже принадлежал прошлому. А он приехал поговорить о будущем.

— Я привез вам список, — подтвердил он, доставая из портфеля скрепленные листы.

Двумя пальцами она взяла у него документ и глянула, тут же узнав несколько имен.

— В ближайшее время мы организуем переброску первой партии. Через несколько дней мы пришлем за этими больными специально оборудованные для таких целей автобусы.

— Вы перевезете их в… — она ткнула пальцем в лежащие на столе снимки, — этот ваш замок?

— Именно. Мы живем сейчас в особенное время, Минна, это ни для кого не секрет. Если война будет объявлена, нам придется принять меры к защите наших пациентов. Таков наш врачебный долг. Вы же не забыли, надеюсь, клятву Гиппократа!

Вся сцена была на грани гротеска. Нацистского гротеска, где каждое слово означало нечто прямо противоположное, а любой жест и мимика были достойны великого комика, вот только сюжет спектакля оставался всегда неизменным: смерть.

— Им будет намного лучше в Графенеке. Посмотрите. Комфортабельные палаты. Отличные ванные. Улыбающиеся медсестры. И не забудьте про здоровую и вкусную пищу!

— Вы их убьете?

Слова вырвались сами собой. В памяти всплыли худшие слухи. Нацисты ненавидели душевнобольных. С их точки зрения, существовало единственное решение этой проблемы, и решение кардинальное.

Менгерхаузен изобразил искреннее удивление — отработанное выражение лица: высоко вздетые, как мостики, брови и рот, будто произносящий звук «о». Потом от души расхохотался, покачивая головой с таким видом, словно хотел сказать: «Ну и ну, такого я еще не слыхал».

Похлопав по карманам жилета, он извлек длинную пожелтевшую костяную трубку и кисет, потом терпеливыми мягкими движениями принялся ее набивать.

— Вы курите?

— Иногда.

— А не следовало бы. — Он раскурил трубку, выпуская тяжелые клубы дыма, затем бодро продолжил: — Что вы себе напридумали, фройляйн фон Хассель? Просто невероятно, какие мысли крутятся в вашей хорошенькой головке.

Казалось, от первых затяжек табака его лицо приобрело еще более морковный оттенок. Пару секунд он разглядывал свою трубку, зажатую в младенчески пухлых пальцах.

— Красивая вещица, верно? — Он наставил черные зрачки на Минну. — Я сам ее вырезал из берцовой кости французского солдата. Надо же было чем-то занять себя в траншеях между двумя атаками…

Минна онемела, не зная, что сказать. Этот человек производил эффект быстродействующего яда. С каждой секундой его токсичность возрастала.

Он снова прыснул и хлопнул себя по ляжке в знак искреннего веселья:

— Я шучу, конечно.

Перестав смеяться, он вдруг перешел на серьезный тон:

— И тем не менее ваше замечание представляет интерес. Существует прекрасный постулат, гласящий, что все жизни равноценны. Красиво, но ложно. Чего стоит, например, бесцельное и бесплодное существование? Или, хуже того, жизнь, полная страданий, без малейшей надежды на улучшение? Она не стоит ничего, Минна. Больше того, она дорого обходится… Она дорого обходится другим, тем, кто работает, кто заводит семью. Разве общество не должно стараться сократить такую бесполезность, такую боль?

Они убьют их. Все слухи были верными…

— Только Бог может решать, когда посылать смерть человеческим существам, — ответила она. — Мы здесь, чтобы сохранять жизнь, поддерживать ее и улучшать. Вы сами упомянули клятву Гиппократа. Таков наш непререкаемый долг, совпадающий с посланием любви Священного Писания.

— Ваши христианские убеждения делают вам честь, Минна. Я и не ждал меньшего от фон Хассель. Но должен поймать вас на слове. Разве не сказано в Евангелии от Матфея: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…»? Разве не наш долг уменьшить их страдания на земле, ускорить освобождение этих несчастных? Их ждет блаженная вечность…