Все было не так - Коди Кеплингер

Дорогой кто-то!

Я не очень дружу со словами. Меня всегда называли стеснительной, но это не так. Просто я никогда не знаю, что сказать. Я так долго ищу подходящее слово, что к тому моменту, как в голове формируется мысль, тема разговора уже меняется. Картины всегда казались мне логичнее.

Возможно, именно поэтому я написала семь черновиков этого письма. Или из-за того, что Ли попросила меня написать правду. Я так долго говорила людям правду, которую они хотели слышать, показывала то, что хотели видеть, что теперь даже не знаю, как быть.

Знаю лишь, что стараюсь изо всех сил. И все думают, я отлично справляюсь, но я боюсь, злюсь, все время устаю и никому не могу в этом признаться, потому что этого не хотят от меня слышать, а я не знаю, как это сказать.

А еще из-за Рози.

Мне не очень нравилась моя кузина. Я не должна так говорить, но если уж говорить правду, то вот она. Мы совсем не ладили. Уверена, она была милой с остальными, но не со мной. Она была младшей сестрой. Но установила планку. А я не могла до нее дотянуться.

Рози была лучшей из Мартинезов. Ни разу не пропустила мессу. Идеально говорила на испанском. В школе была популярной и хорошо училась. А я была тихой, странной лесбиянкой, которая все время читала мангу и рисовала, вместо того чтобы учиться. На испанском я с трудом получила тройку. Рози почти во всем была лучше меня и любила мне об этом напоминать.

Когда мы приезжали к бабушке, Рози дожидалась, когда я войду в комнату, и начинала задавать ей вопросы о детстве в Мексике или о дедушке, который умер задолго до нашего рождения. Через несколько секунд они быстро болтали на испанском, смеялись и улыбались, а я ничего не понимала. Будь наши родители рядом, они бы тоже присоединились. А я сидела бы и чувствовала себя одинокой. Бабушка первой замечала меня, но, когда пыталась втянуть меня в разговор, переключившись на английский, я ничего не могла сказать. Ни на каком языке. Просто пожимала плечами, бабушка расстраивалась, а Рози за ее спиной жалостливо смотрела на меня, будто она это не специально.

В школе она почти всегда игнорировала меня. Нас разделял год, так что это было не сложно. Ее окружала большая компания друзей, которым она вроде как действительно нравилась. Я же везде ходила с альбомом. Только один урок у нас был общим, и мы сидели по разные стороны кабинета. Может, после школы мы и были кузинами в дружной семье, но в этих четырех стенах с таким же успехом могли жить в разных вселенных.

Но как бы я ни обижалась на Рози – иногда даже ненавидела, – момент, когда я поняла, что она мертва, стал самым худшим в моей жизни.

Не стану вдаваться в подробности стрельбы. Тот, кто это читает, все уже слышал. Мне больше нечего добавить.

Но Ли просила написать меня «правду». О том, чего люди не знают. По моему мнению, они не знают, что было после. Когда я, свернувшись клубком под партой в кабинете информатики, открыла глаза и поняла, что в моем классе никто не двигается. Когда подползла к Денни и поняла, что кровь на ковре лишь частично его. Когда поняла, что Рози, моя младшая кузина, не дышит.

Рози была избалованной, но она была моей семьей. И я никогда не представляла ее с дырой от пули в… Нет. Прости. Я не могу это написать. Дело все равно не в этом, а в том, что я была потрясена, когда увидела ее такой.

Но я не хотела оставаться в этом состоянии. Моя семья нуждалась во мне. До этого я позволяла себе держаться в тени. Позволяла себе быть тихой, пока Рози сверкала, как звезда. Когда Рози была рядом, я не понимала, какой это подарок. Я завидовала ей. Но она умерла, и пришлось сверкать мне.

Я быстро поняла, что не могу быть Рози. Не могла смешить бабушку так сильно, чтобы она начинала икать. Не могла приносить домой такие оценки, из-за которых родители хвастались бы мной. Не могла сделать их счастливыми, как она.

Я пыталась. Весь одиннадцатый и выпускной класс пыталась. Но не могла стать ею.

Но пришлось найти способ стать кем-то. Новый способ, чтобы они мной гордились. Потому что я не хотела, чтобы они даже думали о том, что в тот день должна была умереть я.

Они никогда такого не говорили. В моей семье никто не произнес бы таких слов. Даже родители Рози. И я знаю – если бы они об этом подумали, то тут же почувствовали бы себя ужасно. Сразу признались бы. Но я не хотела, чтобы, думая об этом, они ощущали вину. И сама не хотела об этом думать.

Моя учеба в университете началась спустя два года после стрельбы. Однажды вечером моя соседка по комнате, Мисти, предложила сходить вместе с ней на митинг.

Я уже говорила, что я – тихий человек. И после стрельбы меня выбивают из колеи громкий шум и резкие движения, потому меньше всего мне нужен был митинг. Но тогда оставался единственный вариант – провести всю субботу в одиночестве в комнате общежития, и как бы меня ни пугало остальное, одиночество – хуже всего. Когда я одна, паника возникает от малейшего звука. Я начинаю представлять ужасные вещи.

Кажется, я тогда даже не поняла, что это митинг за контроль оружия, хотя, уверена, именно поэтому Мисти меня пригласила. Она приготовила плакаты и все прочее – участвовала во многих митингах и знала, что делать, – а я просто должна была стоять там, держать картонный плакат и двигать губами под речовки других. Стыдно признаться, но тогда меня это вообще не беспокоило.