Розы мая - Дот Хатчисон

Дорогая Прия,

Спасибо, что ответила. Должна признаться, теперь я уже не кажусь себе такой идиоткой, как еще недавно. Не чувствую себя обузой. Хотя все еще дергаюсь.

Притом что широкой публике известно о Саде многое, – столь же многое, и даже больше того, ей до сих пор не известно. Могу предположить, что кое-что вскроется на суде и некоторые вещи вызовут неоднозначную реакцию.

Юристы Садовника постараются настоять на выдвижении обвинений против меня. Побег из дому преступлением не считается, а вот предъявление поддельного удостоверения личности при приеме на работу – это уже правонарушение; а если им удастся доказать, что я после смерти бабушки украла деньги из ее дома, они и к этому прицепятся.

Удивительно, как они еще не утверждают, будто это я убила бабушку, словно женщина, которая ничего не делала, а только пила и курила перед телевизором, не могла взять и просто умереть сама по себе, без посторонней помощи.

Так все и будет. Я – сильный свидетель. Я умею формулировать мысли, не слишком эмоциональна и могу выступить от имени девушек, которые сами ничего уже не скажут. Все, что будет делать защита, чтобы дискредитировать меня, бросит тень и на каждую из нас.

Тебе не кажется, что поп-культура постоянно нам лжет?

Каждый раз, когда я читаю репортажи о Саде или вижу какие-то его фрагменты на экране, Инара всегда выглядит абсолютно спокойной и хладнокровной. У нее не случается резких поворотов в разговоре, с интервьюерами она выдержанна и не допускает высказываний, которые могли бы их смутить.

Интересно, откуда эта откровенность, отказ от самоконтроля? Может, ей просто потребовалось выговориться, и она отпустила тормоза, позволила себе расслабиться, пока не придет время снова взять себя в руки?

Мне это знакомо.

Кино и телевидение будто помешались на системе правосудия. Создается впечатление, что все происходит быстро, в один момент, что расследование и суд практически неразделимы, а копы в самый решающий миг добывают и предъявляют обвинению решающую улику, поворачивающую ход дела и приводящую к драматической развязке. С их подачи все выглядит так, словно обвинительный приговор зависит только от жертв, и они предъявляют его, когда нужно перейти к траурным процедурам.

Чушь, конечно, но до последнего времени я и не подозревала, насколько это все далеко от правды. Преступления совершались на протяжении тридцати лет, и если у мерзавца есть деньги и хорошая адвокатская команда, причин для задержки процесса может быть сколько угодно. Разрушение Сада – мне и в голову не приходило, что из-за этого могут возникнуть осложнения. Для нас оно было выходом. Взрыв также разрушил двери с кодовым замком, и теперь защита утверждает, что мы не были пленницами и всегда могли уйти, но предпочли остаться.

Обвинение намерено установить имена всех жертв, но тела некоторых сгорели при взрыве, а тела других были обнаружены не на территории Сада, а за пределами участка. Но разве имеющихся тел недостаточно?

Вик изо всех сил старается поддержать нас, не дать нам скиснуть и пасть духом, но недавно предупредил, что шансы встретить годовщину побега до начала судебного процесса все еще велики.

Доказательств для вынесения справедливого решения в отношении хотя бы выживших вполне достаточно, но проблема в другом. Эддисон говорит, что на стороне защиты целая когорта докторов и психиатров, готовых продолжать тактику затягивания и проволочек. Он даже отругал меня однажды за высказанное вслух желание, чтобы Садовник погиб при взрыве. По его словам, суд – это возможность для нас всех добиться справедливости.

Так ли? Какая справедливость? Девочки постоянно в центре внимания и уже боятся выходить из дома. Их третируют на работе, в школе и в лечебных учреждениях.

Неужели показания мальчишки, клянущегося в любви, избавляют его от всех грехов? Неужели он может избежать пожизненного тюремного наказания, спрятавшись навсегда в дорогой частной лечебнице?

Все только и повторяют: наберись терпения и жди правосудия. И даже если его осудят, даже если он получит пожизненное без права на условно-досрочное освобождение – разве это справедливо? Снова и снова нам приходится открывать кровоточащие раны и показывать их каждому, прекрасно сознавая, что он сделал с нами. И разве признание его виновным изменит что-то из этого?

И что же это за правосудие, если двенадцатилетнюю девочку заставляют стоять перед залом, перед судьями и камерами и рассказывать, как ее изнасиловали?

Если они найдут того, кто убил твою сестру, как думаешь, тебе это поможет? Или я просто такая вот циничная? Я стараюсь, честное слово, стараюсь поверить в эту штуку, правосудие, но ничего не могу с собой поделать и думаю, насколько легче и правильнее было бы, если б все трое Макинтошей погибли в ту ночь.