Последний присяжный - Джон Гришэм

— Это ловушка, господин судья, — сделал еще одну попытку Гарри Рекс.

— Сядьте, мистер Уоннер, — приказал судья, и я, заняв свидетельское место, стрельнул в Гарри Рекса укоризненным взглядом: «Хороша работа, нечего сказать, адвокат».

Секретарь, подойдя ко мне, спросил:

— Вы вооружены?

— Что? — не понял я. Я разнервничался и плохо соображал.

— Оружие. Есть ли у вас оружие?

— Есть.

— Отдайте мне его, пожалуйста.

— А оно... оно у меня в машине.

Многим из присутствующих это показалось смешным. Видимо, в Миссисипи человек не может выступать в качестве свидетеля, если он вооружен. Еще одно дурацкое правило. Впрочем, вскоре я убедился, что оно не такое уж и дурацкое: если бы у меня действительно был при себе пистолет, в определенный момент я вполне мог бы начать палить в Люсьена Уилбенкса.

Секретарь велел мне поклясться говорить только правду, и Уилбенкс тут же принялся расхаживать по залу. Мне показалось, что народу в зале прибавилось. Начал он весьма ласково с предварительных вопросов обо мне и обстоятельствах приобретения мной газеты. Мне удавалось отвечать честно и толково, хотя в каждом вопросе чудился подвох. Куда-то Уилбенкс клонил, но куда?

Аудитории спектакль явно нравился. Мое неожиданное вступление во владение газетой продолжало оставаться предметом повышенного интереса и всяческих сплетен, а тут я вдруг оказался вынужден выкладывать всю правду на глазах у всех, под присягой и под протокол.

После нескольких минут подобных любезностей мистер Гэддис, который, по моему представлению, был на моей стороне, поскольку Люсьен представлял противную, встал и заявил:

— Ваша честь, все это весьма познавательно, но я хотел бы знать, зачем все это нужно.

— Хороший вопрос. Мистер Уилбенкс?

— Немного терпения, господин судья.

Люсьен взял со стола три экземпляра «Таймс» и раздал их мне, Гэддису и Лупасу, потом снова вперился в меня и спросил:

— Для общего сведения, мистер Трейнор: сколько сейчас подписчиков у вашей газеты?

— Около четырех с половиной тысяч, — ответил я не без гордости. К моменту банкротства у Пятна их оставалось не более тысячи двухсот.

— А сколько экземпляров вы продаете в розницу?

— В среднем тысячу.

Еще год назад я жил на четвертом этаже в общежитии студенческого землячества в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк, отнюдь не регулярно посещая лекции, добросовестно трудясь на благо сексуальной революции, потребляя немереное количество алкоголя, покуривая травку, до полудня валяясь в постели, если мне так хотелось, и для тренировки время от времени участвуя в антивоенных манифестациях, завершавшихся стычками с полицией. У меня не было никаких проблем. Как же меня угораздило оказаться на свидетельском месте в зале суда округа Форд?

Как бы то ни было, в этот критический момент моей карьеры на меня смотрели сотни подписчиков и просто жителей города, и я не имел права проявить слабость.

— Какая часть вашего тиража распространяется в округе Форд, мистер Трейнор? — Свой очередной вопрос Люсьен Уилбенкс задал тоном, каким говорят о пустяках за чашкой кофе.

— Практически весь тираж. Точных цифр у меня нет.

— Вы продаете свою газету в киосках за пределами округа?

— Нет.

Мистер Гэддис предпринял еще одну вялую попытку:

— Ваша честь, ради Бога, к чему все это?

Но Уилбенкс неожиданно возвысил голос, указывая пальцем куда-то в потолок:

— Я утверждаю, ваша честь, что потенциальные присяжные в этом округе уже отравлены предвзятыми и сенсационно поданными газетой «Форд каунти таймс» материалами. К счастью, газету не читают в других регионах штата. Так что перенос судебного процесса представляется не только справедливой, но и необходимой мерой.

Слово «отравлены» радикально изменило тональность происходящего. Оно вонзилось в меня и напугало, я еще раз спросил себя: не совершил ли я и впрямь чего-то недозволенного? В поисках поддержки я поискал глазами Бэгги, но тот прятался за спину сидевшей перед ним дамы.

— Здесь я решаю, какие меры справедливы и необходимы, а какие — нет, мистер Уилбенкс, — строго сказал судья Лупас.

Уилбенкс схватил со стола еще одну газету, развернул и указал на первую полосу:

— Я возвращаюсь к фотографии моего клиента. Кто сделал этот снимок?

— Мистер Уайли Мик, наш фотограф.

— А кто принял решение напечатать ее на первой полосе?

— Я.

— А размер? Кто определил размер снимка?

— Я.

— А вам не приходило в голову, что уже в силу этого материал будет восприниматься как сенсация?

Конечно, черт возьми, приходило, я и хотел сенсации.

— Нет, — ответил я холодно. — Просто это была единственная фотография Дэнни Пэджита, которой мы располагали в тот момент, и он был единственным задержанным по подозрению в совершении этого преступления. Вот мы ее и опубликовали. Повторись эта ситуация еще раз, я бы напечатал фотографию снова.

Меня самого удивила подобная выспренность. Я украдкой взглянул на Гарри Рекса. Он кивал и весьма развязно ухмылялся: давай, мол, парень, врежь им.

— Значит, с вашей точки зрения, поместить это фото было справедливо?

— Не думаю, что это было несправедливо.

— Отвечайте прямо. По вашему мнению, это было справедливо?

— Да, справедливо и корректно.

Уилбенкс сделал вид, что записал мой ответ, и отложил пометки в сторону для дальнейшего использования.

— В вашем репортаже содержится весьма подробное описание интерьера дома Роды Кассело. Когда вы осматривали дом?

— Я его не осматривал.

— Когда вы входили в дом?

— Я туда не входил.

— И вы никогда не видели его изнутри?

— Совершенно верно.

Он снова развернул газету, что-то изучил, потом продолжил:

— Вы сообщаете, что спальня малолетних детей мисс Каселло находится в конце короткого коридора, что расстояние от двери детской до двери спальни самой мисс Кассело равняется приблизительно пятнадцати футам и что, по вашим подсчетам, детские кроватки расположены в тридцати футах от кровати матери. Откуда вам это известно?

— У меня есть источник информации.

— Ах источник. Ваш источник бывал в доме?

— Да.

— Это офицер полиции или помощник шерифа?

— Он пожелал остаться неизвестным.

— Сколько конфиденциальных источников вы использовали при написании репортажа?