Прежде чем я усну - Си Джей Уотсон

Я открыла книгу дрожащими руками. На титульной странице стояло посвящение. Моему отцу. Мне тебя не хватает.

Я закрыла глаза. Воспоминание как вспышка. Я вижу отца, он лежит на кровати, под яркими лампами, с почти прозрачной кожей, весь блестящий от обильного пота. В его руку вставлена трубка, на капельнице висит мешок с бесцветной жидкостью, рядом картонный поднос и коробочка с таблетками. Вот сестра проверяет его пульс, меряет давление, но он не просыпается. С другой стороны кровати сидит мама, еле сдерживая рыдания, а я, напротив, не могу выдавить ни слезинки.

Включается обоняние. Я ощущаю запах срезанных цветов, запах земли, тошнотворный, сладковатый. Это день кремации. Я вся в черном, что для меня, как я уверена, не редкость, но ненакрашенная. Мама сидит рядом с моей бабушкой. Открываются шторки, гроб уплывает внутрь, и я начинаю плакать, представляя, как папа превращается там в уголь и золу. Мама сжимает мою руку, и мы идем домой, где выпиваем дешевого шампанского и едим сэндвичи, а тем временем солнце потихоньку садится, опускаются сумерки.

Я вздохнула. Образ испарился, я открыла глаза. Вот она передо мной, моя книга.

Я перевернула титульный лист и начала читать.

Взревел мотор, правой ногой она изо всех сил надавила на газ, и в тот же момент отпустила руль и закрыла глаза. Она ведь знала, что так будет. Знала, к чему все это приведет. Знала с самого начала.

Я пролистала книгу до середины, прочитала пару абзацев, потом открыла в самом конце.

Мой роман был об истории женщины по имени Лу и мужчине по имени Джордж, как я поняла, ее муже, которая случилась во время войны. Какое разочарование. Не знаю, что я ожидала прочесть, может, автобиографию, но, похоже, эта книга не даст мне ответов на все вопросы.

«И тем не менее, — подумала я, посмотрев на заднюю сторону обложи. — Я написала книгу и ее опубликовали!»

В том месте, где обычно помещают фотографию автора, я прочла краткую справку:

Кристин Лукас родилась в 1960 году в Северной Англии. Преподавала английский в Университетском колледже в Лондоне, где теперь живет. Это ее первый роман.

Я невольно улыбнулась от переполнявшего меня счастья и гордости. Моя книга. Я хотела прочитать ее, чтобы узнать, о чем она, — и в то же время боялась. Боялась, что сам процесс не оставит следа от моей радости. Если роман мне понравится, я буду мучиться, что не смогу написать новый. А если нет, тогда мне будет обидно, что я так и не реализовала до конца свой талант. Я не знала, что более вероятно, но не сомневалась, что однажды, поддавшись одному или другому желанию, обязательно это выясню. Совершу открытие.

Но не сегодня. На сегодня у меня другие планы, которые сулят переживания куда серьезнее и опаснее печали и разочарования в себе. Возможно, меня ждет катастрофа.

Я хотела было положить книгу обратно, но заметила что-то внутри конверта. Сложенный вчетверо листок с грубыми краями. Рукой доктора Нэша на нем было выведено: Я подумал, вам это пригодится!

Я развернула листок. Наверху доктор написал: Standard, 1986. Весь лист занимала копия газетной статьи с фотографией. Я недоуменно смотрела на все это с минуту, пока до меня не дошло, что это рецензия на мой роман, а на снимке — я.

Я вся задрожала, сама не знаю почему. Это был привет из далекого прошлого; хвалебная статья или ругательная — давно потеряло смысл. Она принадлежит истории, ее последствия давно утратили свое значение. Но для меня она была важна. Мне было важно, как приняли мою первую книгу. Имела ли она успех?

Я пробежалась по тексту, пытаясь уловить общий тон, прежде чем погружаться в подробности. Глаза выхватывали отдельные слова. В основном — приятные. Образованна. Тонкое чутье. Разбирается. Человечность. Яркость.

Я взглянула на фотографию. Черно-белый снимок, я сижу за рабочим столом, развернувшись в сторону от камеры с каким-то неловким видом. Я чем-то взволнована, не знаю, что тому причиной — присутствие фотографа или не очень удачная поза. Однако я улыбаюсь. Волосы у меня длинные, распущенные, и, несмотря на то, что снимок не цветной, кажется, они темнее, чем сейчас, словно крашеные или влажные. Позади меня двери, ведущие в патио, еще смутно виднеется голое дерево. Под фотографией подпись: Кристин Лукас в своем доме в Северной Англии.

Я понимала, что это, должно быть, тот самый дом, где мы побывали с доктором Нэшем. Секунду-другую я боролась с сумасшедшим желанием поехать туда, захватив с собой снимок, убедить себя, что он в самом деле существовал. Что я тоже существовала — тогда. Что это — я.

Впрочем, я и так это знала. Сейчас я этого не помнила, но точно знала, что там, на кухне, я вспомнила Бена. Как он двигался, как подрагивал его член…

Я улыбнулась и дотронулась до фотографии, медленно провела по ней кончиками пальцев, словно вслепую. Я погладила пальцами волосы, провела по лицу. На снимке я казалась немного смущенной и одновременно сияющей, что ли. Как будто во мне была некая тайна, которую я свято берегла. Конечно, у меня только что вышел роман, но дело было не в этом, в чем-то ином.

Я пригляделась получше. Заметила, какие у меня налитые груди под свободным платьем, как бережно я приобняла рукой живот. Вдруг ниоткуда всплыло воспоминание: да, я сижу, позируя для снимка, смотрю на фотографа, который колдует за своей треногой; журналистка, с которой я только что беседовала, хозяйничает на кухне. Она громко спрашивает, как, мол, наши дела, мы хором кричим: «Отлично!» и смеемся. «Почти закончили», — говорит фотограф, перезаряжая пленку. Журналистка закуривает сигарету и спрашивает из кухни не разрешения покурить, а есть ли у меня пепельница. Меня это раздражает, но несильно. Честно говоря, я и сама бы с удовольствием затянулась, но я ведь бросила, как только узнала, что…

Я еще раз взглянула на снимок. Так и есть. Я была беременна!

На миг меня парализовало, а потом мозг бешено заработал. Мысли метались, не находя выхода, пытаясь ухватить обрывки реальности, — я знала, что не только носила ребенка, но и была от этого очень счастлива.

Картинка не складывалась. Что же произошло? Моему ребенку теперь должно быть — сколько, восемнадцать? Девятнадцать, двадцать?

«У тебя нет никакого ребенка, — подумала я. И тут же: — Где же мой сын?»

Мой мир опять распадался на части. Итак: сын. Слово появилось из небытия, но я произнесла его уверенно. Почему-то я знала: ребенок, которого я носила, был мальчик.

В панике, шатаясь, я ухватилась за спинку стула, и в этот момент еще одно слово выплыло на поверхность и всколыхнуло ее, как фонтан от водородной бомбы: Адам. Я почувствовала, что мой жалкий мирок попал в зону мощнейшей турбулентности.

У нас был ребенок. Его звали Адам.

Я резко поднялась, и конверт скользнул на пол. Мозг работал словно на холостых оборотах, жажда что-то сделать разрывала меня на части. В альбоме его фотографии не было, я уверена. Я перелистывала его сегодня утром и уж наверняка не пропустила бы фотографию собственного ребенка. Спросила бы о нем Бена. Записала бы что-то в дневнике. Я засунула листок со статьей и книгу обратно в конверт и вихрем взлетела наверх. Я вбежала в ванную и остановилась у зеркала. Даже не взглянув на отражение, я стала лихорадочно рассматривать снимки вокруг него, запечатлевшие мое прошлое. Изображения, которые должны помогать мне восстанавливать собственную личность за неимением памяти.