Паучиха. Личное дело майора Самоваровой - Полина Елизарова

Спохватившись, Самоварова тут же добавила:

— Я про вас писать не буду, просто вы встряхнули меня, что ли… Это очень ценно, что в наше пластмассовое время кто-то еще способен глубоко чувствовать.

На другом конце связи напряженно молчали.

— Знаете, я часто ощущаю, что время — единица относительная. Наверное, поэтому я вас хорошо понимаю, — продолжила Самоварова.

— Была бы рада увидеться, — наконец откликнулась собеседница. — У меня через полчаса обед. Если вам удобно, давайте встретимся в какой-нибудь приличной кофейне на Невском.

Варвара Сергеевна, недолго думая, назвала адрес своей любимой.

Нажав отбой, Самоварова поймала себя на мысли, что ее внезапный порыв был связан не столько с интересом к этой женщине, сколько с нежеланием идти домой, где, раздраженная то на доктора, то на Аньку, то на саму себя, она стала ощущать свою ненужность… Пожар и новая должность Валеры, ворвавшись в их отлаженную жизнь, обнажили прорехи ее нынешнего существования — все домочадцы были чем-то заняты, а она, все еще полная энергии нестарая женщина разменивала себя на нелюбимые вещи: походы по продуктовым магазинам и готовку еды. Прислушиваясь к шорохам на площадке, она медленно сходила с ума от переизбытка свободного времени.

Стоило ли говорить, что за истекшие дни, зациклившись на подкинутых к двери мусорных мешках, она не написала ни строчки!

* * *

В жизни часто случается, что с чужим человеком мы больше бываем самими собой, чем с ближним, рядом с которым упорно играем некогда заученную роль.

Даже с Валерой, знакомство с которым помогло ей выйти из мрака, Варвара Сергеевна давно лукавила, вжившись в роль чудаковатой, местами капризной подруги, за действиями которой (по его мнению и с ее молчаливого согласия) требовался постоянный контроль.

Когда же из их отношений стало исчезать очарование пульсирующей влюбленности, волшебным образом изменившее ее взгляд на мир?

Спонтанность сменилась стабильностью, внезапные поцелуи — скорыми «чмоками», кулинарные шедевры доктора — дежурной яичницей и жарким, предусмотрительно приготовленным сразу на три дня, а ее беспокойные, не всегда стройные мысли, высказанные вслух, уже не умиляли доктора как прежде, а вызывали у него снисходительную усмешку.

Откровения Марины Николаевны приоткрыли запретную и, как казалось Варваре Сергеевне, наглухо закрытую дверь: она вдруг затосковала по молодости, а конкретно — по тому времени, когда была отчаянно влюблена в полковника Никитина.

Добираясь пешком до кафе, Самоварова думала о том, что даже в своей тогдашней несчастливости все-таки была счастлива.

Или это неверная память как в кривых зеркалах искажала воспоминания, выкидывая все нелицеприятное и преувеличивая давно перегоревшие восторги?

Прошлое назойливо цепляется к сознанию тогда, когда есть пустоты в настоящем.

Возможно, перемены в отношениях с доктором начались прошедшим летом, когда судьба забросила их в подмосковный поселок, в дом Лешкиного друга, у которого исчезла жена^[1]*.

Андрей, которого доктор знал с детства, категорически не хотел привлекать к розыску официальные органы, потому и обратился за помощью к Валерию Павловичу, узнав, что его гражданская жена — бывший следователь.

Поступок Алины, сметающий все приличия и подрывающий основы брака, неожиданно отразился и на отношениях Самоваровой и доктора.

Читая ее дневник, Варвара Сергеевна невольно приняла ее сторону — за внешним благополучием девушка-интроверт годами скрывала бушевавшие в ней страсти. Ее пронзительная исповедь не могла не отозваться в душе человека, которому выпала сомнительная роскошь хоть раз в жизни безумно любить.

Доктор, наблюдая за развитием той истории, не раз высказывал вслух категоричную позицию среднестатистического русского мужчины, заключающуюся в том, что «взбесившуюся с жира и удравшую из семьи бездельницу Алину давно пора подлечить, дабы выбить из ее головы нездоровые мысли».

Так неожиданно обнажилась невидимая до того трещина — чувствительная Самоварова, как и много лет назад, по-прежнему считала, что любовь оправдывает если не все, то многое. Доктор же был иного мнения и считал любое неудобное для здорового общества чувство помешательством, требующим излечения с помощью психотерапии, а то и корректирующих сознание препаратов.

* * *

Марина Николаевна ждала ее в кафе.

Она заняла самый дальний столик, подальше от входа и стойки с заманчивыми, возбуждающими аппетит десертами, таким образом продемонстрировав, что настроена на откровенный разговор.

Варвара Сергеевна вошла с настроением, какое бывает у женщин, когда неожиданно захотелось поговорить по душам. Она была одновременно и спокойна, и взбудоражена.

Марина Николаевна выглядела все так же элегантно, разве что светлая эластичная водолазка уж слишком подчеркивала чрезмерно худую, с выступавшими ключицами спину. Присев напротив, Варвара Сергеевна сразу заметила ее бледность и синеву под глазами.

Она наконец поняла, почему Марина Николаевна при первой встрече показалась ей красивее, чем впоследствии.

Дело было в дымчатых очках.

Хорошие филлеры в руках грамотного косметолога придали увядающей коже объем и хорошо увлажнили лицо, но с областью глаз, в уголках которых лучиками разбегались морщинки, женщинам с таким типом кожи (это Самоваровой было хорошо известно на собственном примере!) было сложно что-либо сделать.

Варвара Сергеевна, с позиции старшей, решила задать тональность предстоящей беседе.

— Вы сказали, что подумали обо мне в тот момент, когда я позвонила, — мягко улыбнулась она своей новой приятельнице.

— Именно так… Я как раз сидела и думала вам написать.

— Что-то вспомнили еще? Про того мужчину?

Самоварова произнесла это без прежней иронии.

— Вспомнила, но, боюсь, моим словам нельзя доверять.

Марина Николаевна крутила в руках свои дымчатые очки. Кажется, она снова нервничала.

— Ну, уж коли вы пришли на встречу, смею предположить, что мне вы доверяете. Можете смело рассказать, что хотели.

К их столику подошла совсем юная, в фирменном переднике заведения, официантка.

— Дамы, вы определились? — бойко спросила она.

— Двойной эспрессо и две «картошки», — выпалила успевшая проголодаться Самоварова и почувствовала, как ожил и слегка сжался в предвкушении пирожных желудок. Так и не полюбившая готовить, она всю жизнь обожала сладости. К счастью, природа наградила ее хорошим обменом веществ, и на фигуре эта слабость не отражалась.

— А у меня диета, — вздохнула Марина Николаевна. — Мне капучино на соевом молоке, без сахара и без сиропа.