Пассажир - Жан-Кристоф Гранже

Из некролога он узнал о своем скромном происхождении. Но то, что он увидел здесь, заметно снизило планку. Он рос в беспросветной нужде, которой, как ему казалось, давно не существует, — нужде трущоб, пустырей, гетто без электричества и водопровода. Едва ли не родился под телегой в семье безвестных славянских беженцев.

На середине подъема закончился асфальт. Земля здесь была усыпана тонувшими в слякоти железяками, ржавыми кухонными плитами, остовами машин. Кубела ощутил растущий страх боязливого буржуа. Он бы не удивился, обнаружив вместо родного крова повозку с оборванными и беззубыми цыганами.

Но номер 37 оказался заросшим грязью каменным домиком. Он торчал на вершине холма в окружении пырея и кроличьих нор. Дождь стучал по дереву, земле, забору, словно месил ком серой глины. Лишь красная крыша сверкала, будто свежая рана.

Закрытые ставни и общее запустение подтверждали, что здесь давно никто не живет. Его мать переехала. Учитывая окружающую обстановку, в то, что она сейчас наслаждается отдыхом на Лазурном Берегу, верилось с трудом. Разве что она получает доход от публикации его произведений.

Он перешагнул через огораживающую участок проволоку, мимоходом задев подвешенный колокольчик, звякнувший под грохочущим дождем. Садик в несколько квадратных метров, где теперь росли только шины и каменные обломки, лишь усиливал впечатление разрухи. Шаплен, утопая в грязи, добрался до крыльца под полуразвалившимся навесом. Даже сюда долетали колючие дождевые капли.

Машинально он нажал на дверной звонок. Никто не отозвался. Ради проформы он постучал по козырьку из кованого чугуна, защищавшему дверной глазок. Изнутри не доносилось ни шороха. Подобрав железный прут, он взломал ставни на ближайшем окне слева от себя. Все тем же ломиком ударил по стеклу, с резким звоном оно разлетелось на куски. Он уже начал привыкать к этому звуку.

Ухватившись за раму, он огляделся. Вокруг ни души. Он забрался в дом. Внутри хоть шаром покати. Мелькнула мысль, что после его гибели мать скончалась. В конце концов, все, что ему известно, он узнал из статьи в «Монде» годовалой давности.

Передняя. Кухня. Гостиная. Ни мебели, ни лампы, ни занавески. Замшелые бежевые и коричневые стены. Выбитый паркет, из-под которого торчали лаги. На каждом шагу под ногами что-то хрустело. Огромные, как навозные жуки, тараканы. И он знал, что расхаживает сейчас по дому, где прошло его детство. Нетрудно представить, как он рвался из этой помойной ямы, завоевывая дипломы и знания.

Он одержал победу не только в социальном и материальном плане. Изучая психиатрию, он хотел изменить само качество своего ума, своих амбиций, своего быта. А еще он знал, что никогда не презирал родителей и их физический труд. Наоборот, его волю поддерживала благодарность — и стремление взять реванш. Он хотел вытащить родителей из этого дерьма. И вознаградить за их жизнь на задворках общества. Купил ли он им другой дом? Он ничего не помнил.

Лестница. Дерево совсем истлело, превратившись в плесень. Под ногами у него чавкала зеленоватая жижа, какие-то насекомые разбегались в потемках в разные стороны. Он вцепился в перила, опасаясь, что они рассыплются у него под рукой. Но они устояли. У него промелькнула нелепая мысль: дом принимает его, хочет, чтобы он добрался до цели.

Коридор. В первой комнате ставни закрыты. Темно. Пусто. Он перешел во вторую. Та же картина. Еще одна комната. Все то же самое. Наконец он наткнулся на дверь, запертую на ключ. На нее даже поставили новенький замок. У него забрезжила смутная надежда. Он попытался высадить дверь плечом, полагая, что она рухнет ему на голову. Но это оказалось не так-то просто. Пришлось спуститься вниз за ломиком. В конце концов, попотев минут десять над петлями и деревом, он сумел взять эту крепость.

Но и здесь было пусто. Лишь в углу стояли две коробки, прикрытые мешками для мусора. Он подошел поближе, осторожно поднял один мешок, опасаясь, что из коробки прыснут по сторонам крысы или черви. Но там лежали нестарые на вид тетрадки «Клерфонтен» в синих пластиковых обложках. Он полистал одну из них, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Это были личные заметки Франсуа Кубела о случаях диссоциативного бегства.

Настоящий клад.

Он сорвал мешок для мусора со второй коробки. Конверты, фотографии, официальные бумаги… Вся жизнь семьи Кубела в цифрах, справках, снимках и бланках… Тот, кто поместил здесь эти документы, постарался защитить их от сырости — внутри коробки также были выстланы мешками для мусора.

Кто же оставил здесь эти архивы? Да он сам. Ведя расследование, он почуял опасность и устроил в родительском доме свой генеральный штаб, собрав в этой комнате вещественные доказательства, связанные с занимавшим его делом и с собственным прошлым.

Он открыл окно и толкнул ставни. Дождевые брызги ворвались в комнату прежде, чем он прикрыл рамы. Он обернулся и огляделся по сторонам. Правую стену занимал камин, прикрытый стальной пластиной. На обоях остались следы когда-то стоявшей тут мебели. Кровати. Шкафа. Комода. А также прямоугольники на месте висевших здесь постеров. Кубела догадался, что это его комната. Та, в которой он жил ребенком, потом подростком. Он повернулся к коробкам. На то, чтобы изучить все эти документы, уйдут часы…

Он потер ладони, словно грея их у огня, и опустился на колени перед своей добычей. Улыбка раздвинула его губы.

Его судьба следовала какой-то горькой логике.

Его расследование началось с пустых коробок в Бордо.

И завершалось полными коробками в Пантене.

* * *

Стоило сделать крюк, чтобы увидеть рожу Солина. Хотя майор знал, что Анаис утром выходит из Флери, он никак не ожидал увидеть ее в своем кабинете. Вероятно, полагал, что она воспользуется освобождением, чтобы продолжить расследование в одиночку.

— Отомри, Солина. Это всего лишь я.

Он воздел очки на лоб.

— Вообще-то ты меня удивила.

— У нас ведь договор, так?

Он неопределенно помахал рукой.

— Ну знаешь, в наше время договоры…

Она придвинула стул и села напротив него. Он по-прежнему держался вполне корректно, но с прохладцей. Она поставила локти на стол и ринулась в бой:

— Я под судебным надзором. В понедельник мне надо быть у судьи, и я вполне могу снова загреметь в тюрягу. Если этого не случится, то меня благодаря любезности моего отца сошлют в Бордо. Так что мне остается только сегодняшний день и выходные, чтобы продвинуться в расследовании.

Солина улыбнулся. До него стало доходить.

— Вот что я называю шилом в заднице.

— И стоит поторопиться, пока мне не засадили его по самое не балуй.

Он расплылся в улыбке.

— Ну а твои успехи? — продолжала она.

Солина нерешительно поморщился. И снова принялся крутить обручальное кольцо.

— Да никаких. Не считая того, что безымянная утопленница — действительно Медина Малауи. Мы взяли образцы ДНК у нее в квартире.