Обещания богов - Жан-Кристоф Гранже

Кампенская часовня рядом с Александерплац была скромным зданием из черного известняка. Желания немедленно обратиться в истинную веру она не будила, но дышала мирным, скромным очарованием, что служило контрастом окружающему ее оглушительному грохоту.

Симон, ничего по сути не объяснив, предложил Минне сходить на шестичасовую службу. Минна позволила себя убедить.

После визита к Сильвии Мютель в «Бабельсберг» они проявили незаурядную настойчивость, уговорив устроить им просмотр «Космического призрака» в одном из залов, где обычно прокручивают рабочие пробники фильмов.

Симон связывал большие надежды с этим просмотром, — без сомнения, он рассчитывал обнаружить там некий ключ, послание или же просто след, который позволит лучше понять одержимость убийцы. В результате они ознакомились с самой банальной научно-фантастической лентой. Скучный сценарий, актеры без всякой харизмы, декорации из папье-маше… Даже Призрак казался безобидным. Вид этого монстра, проникающего на корабль под драматическую музыку в ореоле многозначительных теней, вызывал скорее смех.

Они решили провести оставшийся час в маленьком кафе с матовыми окнами неподалеку от Кампенской часовни. В очередной раз перетасовали всю историю, рассмотрели каждую деталь, перебрали все гипотезы — и не продвинулись ни на йоту.

Пора было отправляться на это почти тайное богослужение, которое обещало пролить новый свет на Адлонских Дам — по крайней мере, так намекнул ей Симон, сам прислушавшийся к одной из них, некоей Магде Заморски.

В часовне Минне стало не по себе. Она не привыкла к таким скромным культовым местам. Ее родители, даже когда им в голову приходила фантазия выставить себя смиренными протестантскими грешниками, выбирали крупнейшие памятники столицы: берлинский кафедральный храм — чудовищное сооружение с тремя куполами на Музейном острове, Французский собор на Фридрихштрассе или же церковь Памяти императора Вильгельма у въезда на Ку’дам… Все тяжелое, массивное, немецкое. Помпезные здания, вполне соответствующие противоречивой вере фон Хасселей, сочетавшей простоту и чванство, сдержанность и бьющую в глаза роскошь.

Заняты были только первые ряды, а алтарь в центре хора сиял, как рождественский вертеп. Симон и Минна проскользнули направо и пошли вдоль рядов молитвенных скамеек, пока не нашли местечко за каменной колонной.

Минну озадачивали настенные фрески — у протестантов не очень принято отвлекаться на суетные изображения библейских сцен. А тут ангелы воспаряли к затянутому облаками своду, святые закрывали глаза и молитвенно складывали руки, Христос нес свой крест, полустертый множеством лет и взглядов.

Она вытянула шею, заметив священника, совершавшего богослужение, и с трудом поверила своим глазам, увидев то, что перед ней открылось. Над дарохранительницей был натянут флаг со свастикой, а руны Черного ордена разрывали глубину апсиды, словно двойная трещина, позволяющая фюреру следить за каждым лично. Разумеется, наличествовал и орел рейха: его когти впивались в дерево алтаря. Не хватало только кинжалов и факелов, чтобы почувствовать себя на одной из обожаемых нацистами языческих церемоний.

Все или почти все мужчины были в форме. Зеленой, черной, серой. Минна уже давно оставила попытки их различать. Женщины явились из мира элегантности. Она никогда не видела Адлонских Дам, но была уверена, что большая часть здесь присутствующих — члены клуба. Самые красивые женщины Берлина… Они были здесь, с низко склоненными головами и смеженными веками, сосредоточенные и молчаливые. Но какому Богу они молились?

— Ты их знаешь? — тихо спросила Минна у Симона.

Тот кивком подтвердил. Как и она, он был явно поражен этой вечерней, походившей на черную мессу.

— Братья и сестры…

Священник вел службу как ни в чем не бывало, словно это святотатственное окружение представлялось ему вполне естественным. В его речи тоже чередовались цитаты из Библии и изречения Гитлера. У Минны в голове мелькнуло слово «синкретизм», но здесь речь шла не о соединении двух культов, а скорее о слиянии религии и политических установок, что в результате порождало любопытную смесь.

Минна не могла оторвать глаз от женщин — на фоне свечей и креста они, казалось, пребывали в экстазе. Безоглядная вера чуть ли не наделяла их свечением вокруг головы. Это был уже не фанатизм, а экзальтация посвященных, озарение одержимых.

Пришло время проповеди, и священник мягким спокойным голосом начал описывать вторжение в Польшу с точки зрения христианских ценностей, и в его интерпретации фюреру пришлось прибегнуть к своей сверхъестественной силе, дабы отразить тайные порочные нападки этих дегенеративных славян:

— «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных»^[151].

Минна хорошо знала этот отрывок из послания к Ефесянам святого Павла Тарсийского и никак не могла понять, при чем оно здесь. В устах священника послание звучало как призыв к немцам пройти по всей Европе, уничтожая все неарийское.

— Помолимся, братья! — возгласил он, воздевая руки.