Сговор остолопов - Джон Кеннеди Тул

— Через пару минут начнет. Ты бы втянул туда свою задницу, да сел бы под самой истрадой. Я догыварился с главным фицантом, он грит, там тебе весь столик оставил.

— Это правда? — нетерпеливо спросил Игнациус. — Нацистской владелицы нет, я надеюсь?

— Сёдни днем в Колыфорнию на ревактивном умотала, грит Харля О'Харя такая клёвая, что она себе жопку в окиян покуда макнет, а на клуб волнывацца не будет вапще.

— Чудесно, чудесно.

— Давай, чувак, заваливай, а то спиктакыль начнецца. В-во! Так ни минуты не проморгашь. Ёбть. Харля через сикунду выдет, иди садись под эту мамаёбану истраду, увишь мурашки у мисс О'Хари на жопке.

И Джоунз быстро протащил Игнациуса в обитые двери бара «Ночь Утех».

Игнациус ввалился внутрь с таким ускорением, что халат взвихрился у него вокруг лодыжек. Даже в темноте он обратил внимание, что «Ночь Утех» как-то еще больше испачкалась по сравнению с предыдущим визитом. На полу определенно скопилось достаточно грязи, чтобы можно было вырастить ограниченный урожай хлопка; только хлопка он не увидел. Должно быть, это входило в какой-то злобный розыгрыш «Ночи Утех». Он поискал глазами метрдотеля и не обнаружил его, поэтому просто прогромыхал мимо нескольких стариков, рассеянных по столикам в полумраке и уселся за небольшой столик прямо под эстрадой. Его шапочка смахивала на одинокий зеленый прожектор. С такого расстояния, возможно, ему удастся как-то помахать мисс О'Хара или прошептать что-нибудь про Боэция, чтобы привлечь ее внимание. Ее ошеломит присутствие родственной души в аудитории. Игнациус бросил взгляд на горстку пустоглазых мужчин, сидевших за столиками. Мисс О'Хара явно придется метать бисер перед удручающим свиным стадом, похожим на тех смутных, выпотрошенных стариков, что пристают к детишкам на утренниках.

Оркестровое трио за кулисами крохотной эстрады начало пумкать вступление к песенке «Ты моя счастливая звезда». Эстрада, на вид еще грязнее, пока была свободна от оргиастов. Игнациус обозрел стойку бара, чтобы возбудить хоть какой-нибудь сервис, и поймал взгляд бармена, когда-то обслуживавшего их с матерью. Бармен сделал вид, что не видит его. Потом Игнациус неистово подмигнул какой-то женщине, опиравшейся о стойку, — латине лет сорока, которая в ответ ужасающе осклабилась, сверкнув одним-двумя золотыми зубами. Она отклеилась от стойки, не успел бармен ее остановить, и подошла к Игнациусу, съежившемуся под эстрадой, точно у теплой печки.

— Ты выипить хочшиш, чшиико?

Дуновение халитоза просочилось сквозь его усы. Игнациус сорвал с шапочки кашне и загородил им ноздри.

— Благодарю вас, да, — придушенно ответил он. — «Доктор Орешек», если не возражаете. И удостоверьтесь, что он холоден, как лед.

— Смотрю, чшиво иесть, — загадочно ответила женщина и зашлепала соломенными сандалиями обратно к стойке.

Игнациус наблюдал, как она пантомимой изъясняется с барменом. Они оба разнообразно жестикулировали, преимущественно тыча в сторону Игнациуса. По крайней мере, подумал он, в этом притоне будет безопасно, если жилистые девки пойдут рыскать по Кварталу. Бармен и женщина обменялись еще несколькими знаками; затем она захлопала обратно к Игнациусу с двумя бутылками шампанского и двумя бокалами.

— Ниету «Докторешек», — сказала она, шваркнув подносом о стол. — Mira, с тиебя должен дваццать чшитыыр долляр за эти чшимпань.

— Это возмутительно! — Он несколько раз ткнул саблей в направлении женщины. — Принесите мне коки.

— Ниету кока. Ничшиво ниету. Только чшимпань. — Женщина уселась за его столик. — Давай, миилачшка. Открывай чшимпань. Пиить очшинь хочшитцца.

Снова дыхание ее доплыло до Игнациуса, и он так плотно прижал к носу кашне, что едва не задохнулся. От этой женщины он точно подхватит какой-нибудь микроб, и тот помчится к его мозгу и превратит его в монголоида. Злоупотребленная мисс О'Хара. Никуда не деться от недоженщин-сотрудниц. По необходимости, боэцийская отчужденность мисс О'Хара должна быть довольно возвышенной. Латина выронила счет Игнациусу на колени.

— Не смейте меня трогать! — взревел он сквозь кашне.

— Ave Maria! Que pato! — буркнула женщина себе под нос. Потом добавила громче: — Mira, тиы платииш сейчшас, maricon. А то миы тиебе по чжиырный culo получшиш.

— Как любезно, — пробормотал Игнациус. — Что ж, я сюда не пить с вами пришел. Подите прочь от моего столика. — И он поглубже втянул воздух через кашне. — И унесите с собой свое шампанское.

— Oye, loco, так тиы…

Угроза женщины потонула в шуме оркестра, испустившего нечто вроде изможденного туша. На эстраде возникла Лана Ли в каком-то парчовом комбинезоне.

— О, мой Бог! — поперхнулся Игнациус. Обдолбанный негритос его надул. Ему захотелось стремглав выскочить из клуба, но он понял, что мудрее будет дождаться, когда женщина закончит и сойдет со сцены. Он вмиг съежился под столиком у самого края эстрады. Над его головой владелица-нацистка вещала:

— Бледи и жантильемы, добро пожаловать. — Начало было настолько кошмарным, что Игнациус едва не перевернул столик.

— Тиы платииш сейчшас, — требовала латина, засунув голову под клеенку, чтобы видеть лицо своего клиента.

— Заткнитесь, прошмандовка, — громко прошипел он.

На счет четыре оркестр, спотыкаясь, пустился в «Изысканную леди». Нацистка орала:

— А теперь — наша непрочная Виргин-ская Девственница, мисс Харлетт О'Хара. — Старик за одним столиком немощно зааплодировал, и Игнациус, приподнявшись, выглянул из-за края сцены. Владелица ушла. Вместо нее теперь стояла вешалка, украшенная кольцами. Что же задумала мисс О'Хара?

И тут на эстраду величаво выплыла Дарлина — в бальном платье, за которым шлейфом волочилось несколько ярдов нейлоновой сети. На голове у нее красовалась чудовищная широкополая шляпа с перьями, а на руке сидела не менее чудовищная птица. Кто-то захлопал.

— Mira, тиы мние платииш сейчшас или хучже потом, cabron.

— Там стока херов на балу было, дорогуша, но честь моя осталась внезапной, — осторожно вымолвила Дарлина попугаю.

— О, Бог мой! — взревел Игнациус, не в силах сдерживать себя долее. — И эта кретинка — Харлетт О'Хара?

Какаду заметил его прежде Дарлины: бусинки его глаз отметили блестящее кольцо серьги в ухе Игнациуса, как только они с хозяйкой вышли на сцену. Когда Игнациус заревел, попугай захлопал крыльями, слетел с руки Дарлины на пол и, кудахтая и подпрыгивая, устремился прямо к большой голове.

— Эй, — вскрикнула Дарлина, — это ж чокнутый!

Игнациус не успел опрометью выбежать из клуба — птица соскочила с эстрады прямо ему на плечо. Вонзив когти в его халат, попугай дернул клювом серьгу.

— Боже мой! — Игнациус вскочил на ноги и принялся колотить птицу зудящими лапами. Какую крылатую угрозу накрутила в его сторону растленная Фортуна на этот раз? Под звон бьющихся на полу бокалов и бутылок шампанского он, шатаясь из стороны в сторону, кинулся к двери.