Сказки тридевятого округа - Александр Овчаренко

– Возможно, образ благородного крестьянского разбойника Махно, скачущего по цветущим полям, чтобы близь Никополя на Поле Дураков закопать золотые слитки и облегчит восприятие программы. Возможно, это даже добавит какую-то толику романтики, но это уже будет не «Клад батьки Махно», а сказочка для дошкольников в программе «Спокойной ночи малыши»! – решительно возразила Флэшка. – Лично я уродовать программу, в которую я и мой муж вложили столько сил, не собираюсь! Увольте!

– А никто и не предлагает уродовать готовую программу, – подал голос думный дьяк Никита Зотов. – У тебя, девонька, да у Ваньки, мужа твоего, остались черновые наработки? Не может быть, чтобы в ваших компьютерных закромах ничегошеньки не было! Ты, ясноглазая, поищи, авось чего-нибудь да и отыщешь.

– Я даже искать не буду! – отозвалась Флэшка. – Я свои «закрома» как пять пальцев знаю! У меня на «склад» два черновых варианта программы сброшены! Правда, в одном графика отличается от оригинала, но зато в другом почти всё то же самое, только диалоги и звуковой фон другие.

– Вот и славно! – с довольным видом потирая руки, произнёс думный дьяк.

– Что-то я тебя, Никита, никак не пойму, – нахмурился Пётр. – Ты о чём речь ведёшь?

– Зато я, кажется, понял! – хлопнул ладонью об стол Брюс. – Господин Зотов предлагает воспользоваться рекомендациями консультанта-эксперта широкого профиля. И не просто воспользоваться, а довести игровую ситуацию до абсурда, так сказать, воспользоваться известной русской поговоркой «Научи дурака богу молиться, он и лоб себе расшибёт». Я прав, господин Зотов?

– Прав, Яков Виллемович! Хоть ты и басурманин, и чернокнижник, а голова у тебя светлая, и мысль мою ты, как сокол уточку, ещё в полёте словил!

– И чего мы этим добьёмся? – насупил брови Пётр. – Обострим отношения с Высшим Советом – и только!

– Может, обострим, а может, и нет! – сверкнул белозубой улыбкой Алексашка. – Посуди сам, государь! За что нас анафеме предавать? Мы покорность выразили, ошибки свои признали, и за тринадцать дней и ночей исправили, а что чуток «палку перегнули», так это от излишнего усердия. За это только пожурить можно, но никак не с должности снимать.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнёс Пётр, по-мальчишески покусывая жёлтый от никотина ноготь на большом пальце. – Премудрые! За тринадцать дней справитесь? – обратился он к программистам.

– Ну, не знаю… – неуверенно протянул Спанч.

– Справимся, государь! – заверила Романова Флэшка и лягнула под столом супруга.

После этого довольный Романов хлопнул в ладоши и приказал подать прямо в рабочий кабинет вина и закусок. Дальнейшее действо сильно напоминало сюжет известной картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». До самого рассвета из кабинета начальника строительства раздавался хохот и звон бокалов. Флешка и Спанч только успевали делать пометки в своих блокнотах.

А когда первые солнечные лучи весело заиграли на хрустальных бокалах, Романов налил по последней и произнёс тост:

– Ну, други мои верные, опрокинем по последней чарке за нашу удачу и ваши светлые головы!

Все участники совещания с удовольствием выпили и захрустели закуской.

– Сегодня для всех присутствующих объявляю выходной, – объявил Пётр. – Мы все славно поработали, теперь отоспимся, и с завтрашнего дня начнём реализацию нашего плана. Особо надеюсь на вас, Премудрые! – с теплотой в голосе произнёс Пётр. – Не подведите!

– Не подведём, Пётр Алексеевич! – хором ответили супруги. – Будете очень даже довольны!

На тринадцатый день, ранним утром, Иванов, как и обещал, снова появился в приёмной начальника строительства.

– Добрый день, господин Романов. Надеюсь, Вы и ваши люди готовы к инспекционному просмотру программы «Клад батьки Махно»?

– Готовы, господин консультант-эксперт широкого профиля, – улыбнулся Пётр. – Можете проверять!

….В чисто побеленную хату вбежал атаман. На его просветлённый лик спадали пряди чисто вымытых волос, а белозубая улыбка говорила, что дела у батьки ладятся.

– Нестор! – бросилась на грудь атамана молодая морячка. – Дождалась я тебя! Все говорили, что ты сгинул в тюльпановых степях, а я не верила. Ждала я тебя! Ждала!

– Не такой я человек, чтобы ни за что ни про что в лазоревой степи сгинуть! – глухо произнёс атаман, уклоняясь от поцелуя. – Не время сейчас, коханая!^[11] Не время!

– Да когда же нужное время-то наступит? Истосковалась я! Только и вижу тебя, любимый, когда в бою поранят, или с обозом конфискованного добра домой завернёшь, чтобы мне платочек аленький подарить.

– Верь, коханая моя, наступит день, когда угнетённое крестьянство встанет с колен, и тогда мы на всей Украине организуем новое самостийное государство! Государство без угнетателей и угнетённых, без «белых» и без «красных», без помещиков-кровососов и без прочих сволочей!

– Да что же это за государство такое будет, сокол мой ненаглядный?

– Это будет крестьянское государство, где каждый свободный хуторянин будет возделывать свою землю и…

– И что дальше?

– Дальше я ещё не додумал, – вздохнул Махно и погладил дивчину по голове. – Но я эту думку обязательно додумаю! Как только победим, так сразу и додумаю! А нынче недосуг. Слишком много ещё на земле нашей бедных и угнетённых. Много дел предстоит переделать, чтобы каждому хлеборобу его кусочек счастья достался. Погляди в окно! Видишь, на майдане обоз с золотом буржуйским стоит?

– Вижу, любимый! А что, телеги и взаправду золотом полны?

– Взаправду, коханая! Много слитков золотых, и серебра много, и золотых монет царской чеканки не счесть, да только бедных и голодных в наших краях ещё больше.

– Так раздай ты эту казну хуторянам нашим, и соседние сёла осчастливь! То-то радости будет!

– Я поначалу так и хотел, – задумчиво почесал затылок атаман. – Да только думаю, что не ко времени это будет: налетят на Гуляй-Поле «белые» или будёновцы, холера их побери, и отымут у крестьянина и золото, и серебро, и монеты царской чеканки. Я так кумекаю, что лучше всё это добро до поры до времени надо припрятать. Оно так сохранней будет, а деньги мы хуторянам потом раздадим, когда государство наше самостийное организуем. Веришь ли ты, коханая, мне?

– Верю, ненаглядный, мой, да и как же тебе не верить? – и морячка припала к атаманской груди.

Ковыльная степь покорно стелилась под конские копыта, а летний, наполненный вечерней прохладой и горьковатым запахом полыни ветерок приятно освежал разгорячённые боем лица бойцов. Под вечер случилось то, чего так опасался батька. Будённовский разъезд появился из балки неожиданно. Фигуры всадников в остроконечных шлемах на минуту застыли на фоне закатного болезненно красного солнца, а потом с гиканьем устремились на отряд «особо доверенных хлопцев», которых батька лично подбирал для этой дюже секретно операции.