Мария в поисках кита - Виктория Платова

«кфозушфошкзуфокшз»…

ВОТСУЧКАВОТСУЧКАВОТСУЧКА!

Это не сочетание букв, это похоже на градины, ударяющиеся мне в спину; на россыпь гороха, выпущенного из трубочки на уроке алгебры, насколько мне известно, ВПЗР никогда не преуспевала в точных науках. В гуманитарных, впрочем, тоже, «вотсучкавотсучкавотсучка!» трансформируется в голос свыше. И это относится ко мне, без всяких там «наверное». Сучка — я, не выползшая из-за своей говенной модернизированной пишмашинки с памятью в 230 гигов. Не выползшая в тот самый момент, когда должна была это сделать. А ведь это разрушает и без того хлипкий замысел и уж никак не двигает вперед подобие сюжета.

«ПОШЛАТЫНАХЛОШЛАТЫНАХПОШЛАТЫНАХ!» — держась из последних сил, выстукиваю я, но все равно получается «кфозушфошкзуфокшз», я не должна вступать в контакт с ВПЗР, в дешевые препирательства с ней. Во всем, что касается слов, она влегкую переиграет меня…

Ее слов — да, но есть и твои.

Я держусь за собственный ноутбук, как утопающий за соломинку, последовать в толщу вод за Ти-настоящей мне вовсе не улыбается. И даже если соломинка волшебным образом превратится к надувной спасательный плот с запасом сигнальных ракет, шансы выжить все равно невелики. Ведь свинцовые обжигающе холодные воды, на которых покачивается плот, тоже сочинены ВПЗР и являются частью ее реальности. А я… я могу противопоставить ей только жалкое «кфозушфошкзуфокшз».

Сопротивляйся, Ти, сопротивляйся!

«UPON REFLECTION».

Когда я успела переключить русскую раскладку клавиатуры на английскую? Я не помню, чтобы делала это, но «Upon Reflection», в отличие от «кфозушфошкзуфокшз», звучит вполне осмысленно. «Над отражением» или — как вариант — «Над гладью». Так мог бы называться ресторанчик, специализирующийся на блюдах из морепродуктов. Так могла бы… Так могла бы называться яхта! Когда-то роскошная, но теперь обветшавшая, что нисколько ее не портит. У нее безупречный силуэт, стремительные легкие мачты, и рубка отделана красным деревом. Вряд ли она пересечет Атлантику, но на таких яхтах не пересекают Атлантику, такими яхтами любуются в портах, где они стоят на вечном приколе, и придумывают для них истории, одна другой забористее.

История «Upon Reflection» просто обязана выглядеть романтичной — слишком много красного дерева пошло на ее отделку. Но времени на то, чтобы придумать историю, у меня нет. Яхта приближается ко мне в окружении китов, она и сама похожа на маленького кита-спасателя. Она поднялась из глубин, чтобы спасти меня, вернуть мне почти утраченную возможность быть собой. Ее борта испещрены словами, и спины китов испещрены словами: теми самыми, которые принадлежат только мне —

никому иному.

Слова могут сложиться в историю, и это — не история «Upon Reflection» (хотя яхта тоже может быть ее частью — стоит мне только захотеть). Это — история о том, как одни слова противостоят другим, и одна реальность — другой… Только здесь, в гребаном файле «Lost, Angry & Unlucky», как до этого в гребаном файле «Melancholisch Schund», я могу укрыться.

Я могу укрыться. Я могу переждать.

Набивая свои собственные истории, набивая свои собственные слова.

В них будет разрешено присутствовать Кико (я сделала бы его похожим на негодяя Сабаса, предварительно вынув из тела все шнурки до единого и заставив говорить нежные умные штуки). В них будут уместны Маноло и океанариум (отделенные друг от друга и исполненные жизни), таинственный швед и marinerito (именно marinerito, а не какой-нибудь морячок, ему — при случае — и достанется яхта «Upon Reflection», перевязанная подарочной лентой «Mariagiselapiedad»). Мария-Гизела Пьедад — тоже имеют право на существование в моих историях. Три сестры две сестры-близнеца из Северной Европы и их дальняя испанская родственница с ужасной тайной, неумело заткнутой в юбочные складки. К началу истории дальняя родственница умрет — смертью, не менее ужасной, чем тайна, и тесно с ней связанной. Эта тайна заставит сестер поднять ленивые скандинавские задницы и отправиться на поиски разгадки, хотя они могли бы совершенно спокойно существовать в своем заиндевевшем болотце. Конечно же, две идиотки-сестры вусмерть влюбятся в одного парня… Сабаса Кико? marinerito? тритона-Маноло? — я еще не решила… А вот в кого они точно не влюбятся — так это в своего соотечественника-шведа, ведь исходя из набора хлипких нежизнеспособных хромосом всех троих, — это почти кровосмешение… Да и можно ли влюбиться в ихтиолога (пожалуй, я оставлю ему его профессию), у которого в самый неподходящий момент вдруг обнаружится чешуя на внутренней стороне бедер… ПРОКЛЯТЬЕ! Начало этой истории смахивает на начало любой истории из вэпэзээровского баула секонд-хэнд, неужели я краду у нее то, что уже украдено ею у других?

Лучше не начинать, литературное воровство заразно. Так же, как дурацкое желание повторять чужие жесты, нимало не задумываясь о последствиях.

И я, слава богу, не писатель, я просто жду Ти-настоящую… Здесь, в гребаном файле «Lost, Angry & Unlucky». Здесь, где я все еще хозяйка хоть каким-то своим мыслям, обрывкам мыслей, подобию мыслей; где я могу распоряжаться собой, как мне заблагорассудится… Если в тот самый момент, когда я снова открою файл, в нем не найдется ничего, кроме «кфозушфошкзуфокшз».

Я сильно надеюсь, что нет.

Спокойной ночи и удачи».

«18 января.

Для начала нужно привыкнуть к сиреневым ботинкам Кико, раз уж я не могу вспомнить, какая именно обувь была на нем в букинистическом. Я не могу вспомнить ничего, кроме чистых, ничем не запятнанных подошв, что я подумала тогда? — он ходил по пустоте.

Я спала не больше четырех часов и во сне тоже ходила по пустоте. Это была сложносочиненная пустота, напоминающая плавательный бассейн с голубоватой хлорированной водой. И я стояла на самой его середине и не падала вниз только потому, что бассейн (от бортика до бортика) был накрыт толстым стеклом. Или слоем ослепительно прозрачного нетающего льда. Поверхность довольно прочная, она не идет трещинами и не скрипит угрожающе, к тому же отлично видно, что происходит на выложенном белой кафельной плиткой дне.

Там ничего не происходит.

Но хорошо различимы застывшие люди и некоторое количество предметов, разбросанных в художественном беспорядке.

Я вижу двух девушек, похожих друг на друга как две капли воды. Обе девушки знакомы мне, и обе они — Ти. Ти-настоящая и Ти — овца и простофиля, найти десять отличий невозможно, но я все равно точно знаю, кто из них кто. Это — внутреннее знание, позволяющее некоторым (не самым лучшим) людям, в основном эксцентричным беллетристам, мнить себя провидцами и полубогами. Мое неразвитое внутреннее знание локально и касается лишь этих двоих. Ти-настоящую выдает ироническая улыбка и едва наметившаяся вертикальная морщинка между бровями. Брови овцы и простофили чуть приподняты, и она тоже улыбается. Но это — заискивающая улыбка, вот-вот готовая смениться рыданиями по самым ничтожным поводам. Овца и простофиля Ти жмется к Ти-настоящей и крепко держит ее за локоть обеими руками.