Собачий архипелаг - Филипп Клодель

После последних инструкций Мэра все разбрелись во тьме кто куда.

Иными словами, в ту ночь никто из них так толком и не уснул. Возможно, одной из причин стало назойливое дыхание ветра, стремившегося пробраться во все щели домов – под порог, сквозь неплотно прилегающие створки окон, раздражая и без того расшатанные нервы, которым хватило и этой малости, чтобы скрутиться в клубок, как гадюкам. Но, конечно, не один ветер мучил их души: образ троих утопленников так и стоял у них перед глазами, и избавиться от него было невозможно.

Доктор внезапно проснулся, в два часа тринадцать минут, судя по светящимся цифрам радиобудильника, после того как почувствовал на спине прикосновение того, что показалось ему большой холодной рукой, и увидел прямо перед собой огромное лицо, чьи синие, почти черные, губы пытались запечатлеть на его лбу поцелуй.

Он включил телевизор. Последнее время он делал это нечасто. Выступал какой-то политик. Лет шестидесяти, с бронзовым загаром и ослепительной улыбкой. Доктор убрал звук. Политик походил на всех своих собратьев-краснобаев: ухоженная кожа под толстым слоем макияжа, крашеные или пересаженные волосы, гладкие шеи откормленных индюшек, торчащие из воротников непременных светло-голубых рубашек.

На мгновение Доктор растворился в этом лице, которое, по сути, ничьим лицом и не было, но позволяло ему забыть лица негров, как их назвал Кюре без тени лукавства или недоброжелательности. Он удивился тому, что политики могут вот так выступать прямо посреди ночи, – для кого и, в конце концов, для чего? У него не возникло желания включить звук, чтобы узнать больше, поскольку было ясно, что ни этот, ни другой ничего существенного не скажут – им попросту нечего сказать. Не скажут ничего, отличающегося глубиной, важного и необходимого людям, например, о перспективах развития современного мира, не скажут того, о чем пока еще можно прочесть в книгах. Профессия политиканов – говорить, болтать без устали, без остановки, не слушая собеседника, жить в вечной говорильне, даже самой пустой и ставшей шумовым фоном, бессмысленным и гипнотизирующим, современным пением сирен.

Доктор подогрел остатки кофе в кастрюльке, стоящей на плите, и выпил их, очень крепкие и без сахара, прислушиваясь к завыванию ветра. Потом зажег сигару и взял старинное издание Дантова «Ада», которое всегда находилось у него под рукой и сопровождало его много лет. Открыв наугад книгу, он тихим голосом прочел несколько десятков строк, с наслаждением чеканя слова, почти тысячелетие назад обретшие свой незыблемый, не изменившийся с тех пор ни на йоту порядок, в то время как с лица земли канули в небытие тысячи рукотворных вещей, памятников, империй, дворцов, государств, монархий и вероучений.

Он курил и читал стихи, теперь уже во весь голос, читал для себя одного и еще для ночи, которая обволакивала его теплой шалью. Пил он не только кофе, но и виноградную водку. Маленькими рюмочками и с большим удовольствием. По кухне плыли, смешиваясь, магические слова и дым, и душа его парила вместе с ними. На краткий и упоительный миг эта троица чудесным образом увлекла Доктора в свою волшебную бесплотность, заставив его забыть и о его тучном теле, и о возрасте, и о месте, где он находился, и даже о том, кто он такой.

Почему-то ему вдруг вспомнилось, как в детстве он носился по улочкам острова – ведь тогда он еще умел бегать, – не чувствуя порой своего тела. Тогда у него возникало ощущение, что он – сам по себе и свободен от плоти, движимый исключительно азартом игры. Дух его становился дерзким, вольным бесенком, энергию которого питали лишь восторг и возбуждение. Но никогда Доктор не сожалел о минувших временах: он не любил вспоминать прошлое, потому что не узнавал себя в нем.

Но, увы, все приятное рано или поздно переходит в свою противоположность: кофе на дне холодной чашки стал тошнотворно приторным, смоченный слюной конец почти выкуренной сигары отдавал навозом и мочой, а от виноградной водки из желудка поднималась неприятная кислота. И только Данте, по-прежнему и все еще, оставался на высоте, переворачивая душу словами из своего далекого века. Нечеловеческие, стихи говорили о человеческом. Подобно духу Доктора-ребенка, они парили, неизменные и независимые, над телами, бегущими сломя голову, очертя круг собственной жизни, по плохо вымощенным улицам земного существования.

И он снова лег, с чувством грусти, но вместе с тем и облегчения, сам не зная почему.

VIII

Двумя днями позже у троих утопленников наконец появился шанс согреться, достигнув горячего сердца Земли. Мэр, Доктор, Кюре, Учитель и Спадон перенесли обледеневшие трупы, по-прежнему завернутые в голубой тент, из морозильной камеры в самоходную тележку на гусеничном ходу, принадлежавшую Мэру, которую тот использовал для работ на отдаленных и высоко расположенных виноградниках.

Произошло это ночью, за пару часов до рассвета. Медленным шагом, следуя за тележкой – единственным на острове транспортным средством, обходившимся без живой тяги, поскольку ни автомобильных дорог, ни самих машин здесь не было, шествие направлялось к Носу Владыки – большой красной скале, возвышавшейся над осыпью камней, словно разбросанных здесь вместо семян гигантской рукой оставшегося не у дел титана.

Процессия уже миновала последние виноградники, находившиеся сотней метров ниже, с корявыми и чахлыми лозами, которые словно жаловались людям, как трудно было их корням проникать вглубь земли, чтобы добыть хоть немного влаги для выживания. Но в то же время именно они дарили лучший на острове виноград, хоть и в небольшом количестве. Плантация принадлежала Буйё^[8], двоюродному брату Мэра. Он довольно вяло, с ленцой и перебоями, занимался содержанием и ремонтом грунтовых дорог на острове. Буйё был тучен, рыж, женат на двух ангорских кошках, да к тому же одноглаз – второй он потерял во время драки в порту в дни бурной молодости.

Наконец обессилевшая самоходка, которой управлял Спадон, дотащилась до конца пыльной дороги. Мэр разместился на сиденье рядом со своим напарником, а Кюре пристроился в кузове, напротив трупов, у которых отходили воды, как у рожениц. Доктор с его вечной улыбкой и крашеными усами, изнемогая от усилий, шел пешком. Учитель же преодолевал подъем без малейших признаков усталости: он был молод, в отличной физической форме и словно черпал силы в своем наивном прекраснодушии.

На небе уже занималась бледная заря, когда они оставили тележку в конце подъездного пути, который дальше расходился веером тоненьких троп, поднимавшихся по склону вулкана. Далеко внизу, прямо под ними, расстилалась бесстрастная гладь моря.

Колокола невидимой, как и городок, из-за выступа скалы церкви прозвонили семь утра. На востоке большой кроваво-красный диск солнца медлил, будто не решаясь выйти из морских вод. Тела переложили на носилки и, сменяя друг друга каждые полсотни метров, стали поднимать на гору в напряженном, тяжелом молчании. И только Учителю – несомненно, сказалось благотворное действие его утренних пробежек – удалось сохранить неисчерпаемый запас энергии. Остальные были либо слишком стары, либо слишком слабы физически, либо слишком много курили, либо не имели достаточной мотивации, чтобы выкладываться.