Тетя Ася, дядя Вахо и одна свадьба - Маша Трауб

Тома просилась домой. Молча. Только вздыхала. Ни таблетки, ни лечение ей не помогали. Нина видела, что мама хочет вернуться, но боялась ее отпустить.

Она уехала неожиданно. Когда Нина пришла вечером с работы, мамы не было, она оставила записку: «Нино, я уехала. Ася за мной досмотрит».

Нина тогда чуть не сошла с ума. Как мама смогла побороть все свои страхи, как смогла спуститься на лифте с сумкой? Как смогла купить билет и добраться до аэропорта?

Нина позвонила крестной, которая, как всегда, была лаконична и сдержанна:

– Не волнуйся, Рафик ее встретит. Она сделала все правильно. Здесь ей будет лучше.

Нина плакала и не понимала, как мама могла променять столичную квартиру с горячей водой и всеми удобствами на жизнь там, в доме, где все было подчинено выживанию, а вся жизнь крутилась вокруг быта, и не было никакой возможности хоть полчаса побыть в одиночестве. И почему мама решила, что с родной дочерью ей будет хуже, чем с Асей и другими соседками?

* * *

Их район так и назывался – «Болото». Дома были построены на искусственно высушенном болоте, о существовании которого напоминал хор лягушек, начинавший выступление после ночного дождя. Нина все свое детство засыпала под мелодичное кваканье и звук гудящего вентилятора.

Звуки для жителей района значили очень многое. Они, как слепцы, слышали все и даже больше, словно эта способность передавалась на генном уровне из поколения в поколение. Впрочем, обострен был не только слух, но и зрение. Дети, едва встав на ножки, учились видеть в темноте.

Их дом. Пятиэтажка, которая стояла вопреки законам гравитации и архитектурному замыслу. Изначально построенная без балконов, она обросла лоджиями и крошечными навесными балкончиками, или увитыми диким виноградом, или уставленными кадками с развесистыми, как пальмы, кактусами.

Балконы соседи строили совместными усилиями – это превращалось в священнодействие, не помочь было нельзя: заливали бетон, доставали арматуру, крепили, проверяли на прочность.

Каждому окну полагался свой трос, который тянулся к окну дома напротив. На тросе развешивали белье, которое сушилось на ветру. Хорошие, образцовые хозяйки вывешивали белье «по росту»: от самых маленьких вещей – колготок и детских маек, до самых больших – простыней и пододеяльников. Рубашки обязательно должны были быть расправлены, полотенца следовало встряхнуть и растянуть без единой морщинки, чтобы не пришлось потом разглаживать. Не потому что лень, а потому что свет могут отключить, и тогда не до глажки – успеть бы обед приготовить.

В обязанности Нины входило собирать высохшее белье. Надо было тянуть на себя трос так, чтобы вещи не попали в механизм и не испачкались маслом. Ни разу у Нины не получилось повесить белье так, как делала мама, и ее трос, который видели все соседки, был немым укором в безрукости.

Девочкам в пример неизменно ставили соседку Сону. Ей всегда несли детские мягкие игрушки, в которые подросшие дети переставали играть, и она их сначала вручную стирала, а потом развешивала «по росту»: сначала маленьких зайчат и медвежат, а в конце – больших медведей, которых подвешивала за уши. Медведи висели, тараща глаза. Сона потом раздавала игрушки новорожденным младенцам соседок. И каждый день на тросе появлялись новые белки, зайцы и собачки – выстиранные, вычесанные, высушенные. А если на тросе появлялся плюшевый монстр, которого Сона вывешивала непременно в середину троса, значит, жди прибавления. Она чувствовала беременность у женщин раньше врачей, раньше самой будущей матери. Самые большие игрушки доставались самым маленьким детям. Как правило, тогда, когда младенцу исполнялось сорок дней и его начинали показывать людям, не боясь дурного глаза.

Здесь росло, колосилось и плодоносило все, что ни воткнешь. Кактусы, которые так любила Тамара, достигали гигантских размеров. Они стояли в кадках и топорщились колючками. У Томы была легкая рука. Она ела сушеный финик и втыкала косточку в ближайший цветочный горшок. Тома вообще ничего не выбрасывала, даже косточки. Сказывалось прошлое, когда семья жила без света, воды и даже самых необходимых вещей. Так вот, даже косточки у нее прорастали.

Нине на память от мамы остался финиковый росток, который она, когда была в Москве, посадила в горшок, стоящий в общем коридоре. Там долго и мучительно погибал фикус – засыхал, но не сдавался. А благодаря Томе и фикус ожил, и финиковая косточка проросла. Они прекрасно уживались в одном горшке, как уживалась Тамара со всеми соседями.

Два раза в год Тамара с Ниной и дядей Вахо ездили на кладбище, на могилу отца. Вез их всегда Рафик. Он же брал с собой специальный топорик с закругленным лезвием – вырубать кусты, иначе к могиле подойти было невозможно. Тома держала в руках мешочек с крупной солью – считалось, что если смешать соль с землей и посыпать этой землей могилу, то на ней ничего расти не будет. Но даже этот способ, восхваляемый соседками, у Тамары не действовал. Все равно Рафику приходилось идти первым, прорубая тропинку, а Вахтанг с Томой вырывали руками сорняки.

Выезжать приходилось очень рано, часов в шесть, чтобы успеть хотя бы до одиннадцати. Но уже к восьми они все были липкие от пота и жары. Бутылки с водой, которые Вахтанг загружал в багажник к Рафику, нагревались, становясь почти горячими, и пить становилось противно. Зато после тяжелой работы, когда могилу можно было увидеть с дороги, когда памятник был освобожден от цепких, с крепкими корнями растений-вьюнов, они отправлялись есть рыбу. Рафик и Вахтанг очень любили рыбу, только что выловленную, поджаренную сразу же, здесь, в придорожном кафе.

– Ешь, Нина, это же хлеб! – говорил Рафик.

А Нина только удивлялась, почему он называл камбалу хлебом? Потом мама ей объяснила, что на рыболовецком судне, на котором плавал дядя Рафик, камбала была на завтрак, обед и ужин. Она не считалась ценной рыбой и шла морякам на повседневную еду, поэтому ее и назвали хлебом, который как раз был в большом дефиците.

Специально для мамы Вахтанг брал горбуля, Тома благодарила его взглядом. Вахтанг всегда знал, что она любит. Перед Ниной ставили огромную тарелку с мидиями, остро пахнущими морем, которые за еду вообще никто не держал – так, семечки, детям баловство.

– Спасибо тебе, – благодарила Тамара Рафика, который, конечно же, отказывался брать деньги.

– О чем ты говоришь? – обижался тот. – Кто поможет, как не сосед? Куда пойдешь? Не чужие ведь!

* * *

Этого Тамара тоже не могла понять – как это дочь не знает, кто живет внизу? А кто стучит наверху? На лестнице стоит детский велосипед – сколько лет мальчику? Как можно этого не знать?

Нина боялась признаться матери, что не хочет никого знать, нет никакого желания, и такая норма поведения, принятая у жителей столицы, ей очень нравится.

Откуда в ней было такое равнодушие, ни Тамара, ни сама Нина не знали. Тома только качала головой, и бровь от возмущения ползла вверх. Ведь не так она воспитывала дочь, не по таким правилам.

Нина тоже помнила, как в беду, в несчастье собирались все соседи, всем домом, всем миром, чтобы помочь справиться.